– Ну и что же вы решили? Какой же должен быть человек при коммунизме? – полюбопытствовала Екатерина Васильевна.

– А такой!.. – решительно и без запинки ответила Марина. – Чтобы не «я хочу», а «я должен», – вот! Чтобы главным в нем было чувство долга.

– Ну, это как сказать! – перебила ее Екатерина Васильевна. – А может быть, «хочу» и «должен» как-нибудь соединятся тогда?

– Может быть! – согласилась Марина. – А потом… Я не знаю, как выразиться. А вообще жизнь и на пуды и на умы нужно мерить. Вот говорят: главное – это отношение к труду, к социалистической собственности. А ведь можно и работать хорошо и не воровать, а к новой жизни-то, коммунистической, не быть готовым.

– Подожди, подожди. Что это ты мудреное говоришь.

– А что тут мудреного? Ты думаешь, мама, я все еще девочка? Я «пороху понюхала», и людей повидала, и правду и неправду начинаю понимать. Вот есть у нас шофер Сивопляс – фамилия такая чудная. Шофер как шофер, как говорится, вкалывает вовсю, проценты хорошие дает, а хам, ругательник, гуляка, бросил жену с ребенком и теперь ни одной девушки не пропускает. Он и работает-то для того, чтобы повеселее пожить. И совсем тут дело уже не в труде, а в душе. Если он нагрубить может, оскорбить человека, если он не заметит чужого несчастья и пройдет мимо нужды…

– Ты садись-ка и подбери ноги, простудишься, – сказала Екатерина Васильевна.

– Или какой-нибудь начальник, – не обращая внимания на замечание матери, продолжала Марина. – Он до полуночи может сидеть на заседаниях и целыми днями работать, а если за этим фасадом кроются разные комбинации да махинации, а о своих рабочих, о народе он и думать не думает, да еще и нос дерет, и до людей ему нет никакого дела, – годится такой для коммунизма? – Марина подобрала ноги и, поджав их под себя, с тем же азартом закончила: – Как он к человеку относится, к обществу – вот главное! И – к чему стремится, в чем счастье видит! А по-моему, настоящее, коммунистическое счастье человека в том, чтобы делать людей счастливыми. И коммунизм вообще… Я не знаю… Социализм, по-моему, – это товарищество, а коммунизм – это дружба, это любовь к человеку, расположение. И чувства… При коммунизме чувства должны быть открытые. Все, что есть у тебя на душе, должно быть и снаружи. Не нужно ни прятаться, ни притворяться.

– Это кто же – ты или Антон такие вещи проповедует? – спросила Екатерина Васильевна.

– А что? – насторожилась Марина. – Ты думаешь, он не думает?

– Я этого не говорю, но…

– И никакого «но»! – решительно заявила Марина, снова опуская ноги с кровати. – Ты знаешь, какие есть среди молодежи? Ни о чем не задумываются, а так – живут и живут без вопросов. Да еще насмехаются над теми, кто думает, дразнятся: «Идэйные!» Вот эти-то хуже всего, они на все способны. Они свое, низменное, ставят выше всего и из-за него на все способны. И Антон… Раньше он такой и был, и от этого… вое от этого и произошло. А теперь… Вот мы ездили с ним за город, на лыжах кататься, и на площадке вагона он показывает сделанную кем-то надпись: «Ехал без билета», подпись, число. «Обманул на два рубля государство и рад». Это Антон говорит.

– Сказать все можно! – проговорила Екатерина Васильевна. – А уж если человек один раз совесть потерял…

– Неверно! Неверно! – закричала Марина, вскочив с кровати. – Вот ты бы поговорила с ним… Он теперь совсем другой! Он думает, стремится, он рвется к хорошему. А если человек стремится, он всего добьется, он может подавить одни свои черты, развить другие и управлять своим характером. Ну, что ты смеешься? Разве неверно? Хорошие люди не рождаются, хорошие люди вырастают! И вообще, мама, осудить человека легко, а понять трудно!

Так они ни до чего и не договорились.

И все равно! Пусть она не договорилась с мамой, но Марина пригласила к себе Антона и угостила его чаем. Но Антон чувствовал себя неловко и старался к ней не заходить – куда приятнее пройтись по милым переулочкам и посидеть опять у памятника Павлику Морозову.

Марина недавно окончила краткосрочные курсы крановщиков и была на седьмом небе.

– По устройству крана – пять, по технике безопасности – пять, по электрооборудованию – пять! – хвалилась она Антону. – В блеске! Нас только двое так сдали из двадцати трех. Здорово, а?

Теперь ее перевели на другое, крупноблочное строительство. Работать там было хорошо и весело – сидя в кабине своего крана, она могла наблюдать всю картину большой стройки и потом делилась с Антоном.

– Ты знаешь, я на одном блоке написала… Ну, одним словом, мраморной доски не нашлось, так я прямо по бетону: «Здесь работала Марина Зорина». Чернильным карандашом написала. Как, по-твоему, смоет дождем или нет?

Особенно ее восхищали монтажники.

– Если бы ты видел, как они работают, – говорила она. – Легко, красиво! Мне иногда даже самой хочется к ним. Дело трудное. Блоки эти бетонные огромные, а они с ними так управляются! И ребята хорошие, только ругаются очень. Шик, что ли, видят в этом? А шика никакого нет, просто стыдно! А главное – понимают: заметят нас, девушек, извиняются, а потом – опять. А ведь этим не нас – они себя унижают!

Рассказывал и Антон о себе – он тоже постепенно осваивался с делом, но у него все было труднее, сложнее и не так весело. Уже первые дни на заводе – история с пружинами, с промывкой деталей – настроили его на невеселый лад: ему хотелось сразу показать себя, а вместо этого – конфуз и строгая отповедь дяди Васи за «кипятильный характер».

А дядя Вася, отчитав Антона и заставив его как следует изучить «чертежики», приметил, как он во время обеденного перерыва сидит один, на отлете, и сосредоточенно что-то жует.