— Не очень-то задирай нос! Помни, хорошие художники обычно не очень известны.

Что со мной?

— Ты устала, — говорит она мягко, — тебе надо поспать.

Моя дорогая девочка хочет поменяться со мной ролями.

— Ты права. Давай пойдем по каютам.

Вернувшись к себе, надеваю длинную футболку и ложусь в кровать. Мне тридцать два года; а чем я отличаюсь от непослушного ребенка? Я так разволновалась, что, кажется, выдала какую-то тайну. А еще обвинила во всем девочку. Ох уж этот мой самоанализ. Обломки психологии… Психоанализ — отдельно, лечение — отдельно. Мне тридцать два года: столько же, сколько ее матери. При мысли об этом делается душно. Накрыв голову подушкой, пытаюсь забыть обо всем. Но ах, какая была сцена!

Просыпаюсь рано. Завтрак в ресторане до одиннадцати. Я завтракать не люблю: не голодная утром. И ту дурацкую еду, которую обычно подают на завтрак, тоже не люблю. Если это нормальный завтрак, с яичницей, тогда еще ладно. Еще я могу начать день, как тайцы: макаронами с кальмарами. Но только не рано утром.

На корабле подают континентальный завтрак. Терпеть не могу и его, и кислые физиономии поглощающих омлет! Надеваю майку, на ноги — шлепки, беру полотенце с жирафом и отправляюсь к бассейну.

У бассейна никого нет. Все сейчас едят изящными ложечками яйца всмятку. Весь бассейн в моем распоряжении. Прыгаю в воду солдатиком. Надо бы каждое утро приходить плавать, пока они все элегантно уминают желтки в такую рань.

Яростно гребу. Чисто ради избавления от животика я плавать не намерена. От этого бассейна столько же удовольствия, сколько у жука после миски с хлоркой. Минут через десять я, бормоча что-то под нос, выбираюсь на бортик с покрасневшими глазами. Теперь самое умное — вернуться в каюту, а хлоркой пусть другие наслаждаются.

В каюте некоторое время слушаю джаз, читаю, а потом сажусь за маленький стол и пишу приятелю, которого встретила в кинотеатре Фассбиндера. Письмо начинается такими словами: «Наш корабль уже в Афинах. А ты где?» Этот мой приятель умеет писать такие милые и добрые письма, что я пишу ему бесполезное и неудачное послание только для того, чтобы получить ответ. Приятель обычно комично и остроумно рассказывает о своих приключениях (когда он выпьет, с ним всегда что-нибудь приключается). Он напомнит мне о родном городе.

Положив письмо в конверт, разрисовываю его странными узорами, словно это должно компенсировать невзрачность того, что внутри.

Корабль стоит в Афинах. Наверное, ему хочется поскорее уплыть. (По крайней мере, мне так кажется. Я так решила за корабль.) Теперь мне следует выйти к девочке и проводить их с гувернанткой в город. Надеваю футболку и шорты.

Провожаю их с пакетом чипсов и бутылкой «пепси» из кафе. Они сходят за почтой в «Американ Экспресс», побродят по Афинам и к вечеру вернутся на корабль. Мэри Джейн расфуфырилась, заколола волосы, надела жемчужные сережки; держу пари, что Афины перед ней не устоят.

Протягиваю ей письмо для друга, она смотрит своими голубыми холодными глазами на мою руку с письмом, жирную от чипсов. А я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на ее белые босоножки, демонстрирующие напедикюренные красные ногти. Не люблю белую обувь, но ее босоножки особенно противные. Мы с Мэри Джейн — существа из разных миров, как в детских фильмах.

На девочке белая кофточка от «Лакоста», темно-синие джинсы, ярко-синие холщовые туфли. На голове — белая повязка, которая придерживает ее милую треугольную челку, маленькие солнцезащитные очки. Весь ее вид, и особенно «Никон» на плече, кричит о том, что она девочка из богатой семьи. Такой я ее раньше не видела.

Это, конечно, Мэри Джейн заставила ее так одеться. Представлю себе картину: талантливая маленькая наследница престола и ее красотуля-гувернантка сходят с корабля в Афинах. Мне не нравится, как она выглядит. Но она такая веселая, так волнуется и так светится от радости, что я не говорю ни слова. Я провожаю ее и чувствую любовь к ней. А еще сердце — оно бьется как сумасшедшее при мысли о том, что она получит письмо от матери.

Обернувшись, она машет мне до тех пор, пока обе не исчезают из виду. Перед ними идет известный писатель с возлюбленным. Указав на них, она посылает мне воздушный поцелуй. Не сдержавшись, краснею.

На корабле все стихло: пассажиры разбрелись по улочкам Афин. Неповторимая возможность осмотреть весь корабль: и я тотчас пользуюсь ею.

Кинотеатр, спортивный зал, ресторан, бассейн, палуба, лестницы, бар — везде тихо. Никого, кроме нескольких официантов. Вот был бы сейчас у меня «Полароид». Обычный фотоаппарат — занудство. А с «Полароидом» я бы все здесь засняла. А завтра, скажем, можно было бы открыть модную выставку «Без человека». А потом и другие. Например, «Застигнутые врасплох», или «Кто умирает от счастья», или «Скрытое лицо», или, наконец, «Лицо, которого не скрыть». Ну, и еще много чего. Размечталась.