Когда "касатка" свернула на улицу, где располагалось здание суда, Евгений Дмитриевич прикрыл глаза. На обочине стояли активисты с плакатами и призывами к смертной казни. Он не хотел этого видеть. Процесс еще не начался, но судья уже знал - это будет тяжелая битва. Накануне он даже отключил телефон после пары звонков из федеральной службы и с телевидения. Скорее всего, парень действительно виновен, и в таком случае, он получит по заслугам. Но превратить процесс в фарс на потеху публике - ну уж нет!

Судья сжал кулак.

– Приехали, Евгений Дмитриевич, - в отличие от судьи водитель с интересом рассматривал активистов и даже попытался скорчить рожу журналисту с камерой.

Перед широкими дверьми дворца правосудия толпились репортеры, юркие и бесцеремонные, как саранча.

– Трогай! Ко второму входу.

Водитель усмехнулся и заставил машину резко сорваться с места, вызвав недовольный гул журналистов. "Касатка" ловко объехала припаркованные автомобили, круто повернула и после парочки виражей затормозила у невзрачной боковой двери. Акул пера там не оказалось, и судья поспешил выбраться из салона.

Морозный воздух был почти сладким на вкус. Евгений Дмитриевич глубоко вдохнул, думая, что к вечеру, наверное, навалит сугробы по колено. Топая ногами по расчищенному асфальту, он поспешил к двери, но тут откуда ни возьмись на тротуар выехал очень старый мотоцикл. Ржавчина осыпалась с него красно-коричневой крошкой, а из выхлопной трубы вырывался черный едкий дым.

Судья закашлялся. Водитель-охранник шагнул вперед, заслоняя его.

– Здравствуйте, Евгений Дмитриевич, - сказал звонкий женский голос.
– Не бойтесь, я не из репортеров. Просто я тоже юрист и восхищаюсь вашими делами.

Мотоциклист снял шлем и оказался молодой женщиной. Она помотала головой, чтобы волосы легли красивее, и улыбнулась. Евгений Дмитриевич подумал, что она очень милая, и одобрительно кивнул.

– Простите, что вас испугала. Я сейчас же уйду, не стану вам мешать.

– Да ничего.

– Правда?

Каким-то образом она просочилась мимо охранника и взяла судью за руку. Он хотел уже сказать, что ценит ее внимание, но должен идти в зал суда, когда женщина порывисто прижалась губами к его губам.

От нее пахло дымом и горечью.

Охранник протянул руку к плечу "поклонницы". От его прикосновения она мгновенно отскочила в сторону. Судья машинально вытер рот ладонью. Он не ожидал такого страстного поцелуя от незнакомки. Подумалось, что она, наверное, все-таки журналистка. Но женщина, не говоря ни слова, склонилась над своим дряхлым железным конем. Ее обтянутая черным фигура казалась почти надломленной.

Евгений Дмитриевич тоже молча развернулся и нырнул в теплое помещение суда. Странный случай был отложен в дальний уголок сознания: теперь все помыслы судьи сконцентрировались на процессе. Он наметил возможные сложности и сделал самому себе мысленные пометки, на что стоит обратить особое внимание.

Огромный зал заседаний был полон. Журналисты, политики и активисты "Справедливой инициативы" расселись по местам, тихо переговариваясь, как в театре перед началом представления.

– Встать, суд идет!

Евгений Дмитриевич прошел к своему креслу мерным, торжественным шагом. Когда-то, много лет тому назад, он репетировал эту походку перед зеркалом. Как и интонацию судебных формулировок. Теперь все это получалось механически.

Подсудимого провели в зал под надзором боевиков спецназа с автоматами наизготовку. Его заперли в боксе из пуленепробиваемого стекла, но даже там не сняли наручники. Евгений Дмитриевич встретился с Охотником взглядами и вздрогнул. Его захлестнула едкая, тягучая ненависть. Он вдруг сразу явно и окончательно понял - этот человек виновен, он преступник и негодяй. Недавние попытки отнестись к делу максимально объективно и отстраненно показались наивными. Этот человек заслуживал наказания, самого сурового. Возможно, даже такого, которые уже не практикуются в цивилизованном мире.

Судье вдруг вспомнилась давняя поездка в Ноттингем, где он, тогда еще почти мальчишка, дурачился в музее Палат Правосудия. Где-то валялось фото, на котором он в криво надетом парике машет огромным мечом с судейской кафедры. Тогда средневековые законы показались ему дикими, их направленность на презумпцию вины угнетала, а казни поражали своей жестокостью. Теперь же Евгений Дмитриевич пожалел о прекрасных палатах, где преступника могли судить, приговорить и казнить - все в одном и том же здании. Зверю - зверево.

Началось слушание. С каждым документом, с каждым опросом свидетеля, судья уверялся в своем решении. Охотник надругался над самым сокровенным - душами людей. И даже не всегда ради выгоды, иногда лишь шутки для. Перед глазами все четче проявлялся образ виселицы, мокнущей под дождем.

Адвокат не опровергал представляемых фактов, но постоянно упоминал о милосердии. Лицо Евгения Дмитриевича не выражало ничего, но при этом слове он всегда вспоминал мизерикорд или метод "длинного падения". Когда-то все на свете было проще. Человек мог защищать свою честь и свою правду с мечом в руке. Суд не путался в тысяче нитей бюрократии. Никого не волновали психические страдания воров и убийц, а под милосердием понималась легкая смерть.