— Ой, — сказал он смущенно. — Да я ничего уже... Это утром... А сейчас...

— Вы впустите меня? — поинтересовалась Ира.

— Ну... Да... — Виталий посторонился, и она вошла.

В коридоре, как всегда, было темно, а в комнате горела лампочка под потолком. Вид жилища был крайне неуютный. К тому же, Ира разглядела комья пыли в углах, песок на линолеуме и пыль на дверцах шкафов. Раньше она не обращала на это внимания, но сейчас, когда взялась активно заботиться о Виталии, видела все.

— У вас есть холодильник?

— Да, на кухне, — показал хозяин рукой в сторону коридора.

Ира прошла на кухню. Там царил тот же лаконичный до убогости стиль убранства: стол у окна, сто лет не мытая двухконфорочная плита, оббитая эмалированная мойка, два шкафчика — напольный и навесной — оба в каких-то жирных пятнах. Все это на фоне крашенных голубой краской плинтусов. Ира открыла холодильник. Из него пахнуло затхлым. Внутри лежал засохший кусок вареной колбасы, несколько пакетиков с неустановленным содержимым продуктового происхождения и несколько банок с покупными маринадами. Осмотрев печальное зрелище, Ира закрыла дверцу холодильника и выгрузила на стол из принесенной с собой сумки пакет молока, десяток яиц, баночку сметаны и кое-что другое, из чего планировала соорудить постный борщ.

— Что это? — спросил Виталий. — Зачем? Я не голодаю! И к тому же пост сейчас! Я не буду это есть! — он был немного возмущен ее самоуправством, но Ира была готова к подобной реакции.

— Вы больны, вам надо нормально питаться! У вас ведь туберкулез? Да?

Она прищурилась в ожидании ответа, как стрелок, присматривающийся, попал ли он в цель. Виталий испуганно посмотрел на нее, понял, что разоблачен, и опустил голову.

— Чего вы стесняетесь? — спросила Ира. — Я заразиться не боюсь.

— Я другого стесняюсь, — сказал он.

— Чего это? — ее бесцеремонный тон немного коробил его, но Ира не обращала на это никакого внимания.

— Сядьте хотя бы, — попросил Виталий. — Мы стоим, вроде сесть нельзя...

Ира села на табуретку у стола. Виталий опустился напротив.

— Ну? — торопила она.

— Как вас зовут? — неожиданно спросил он.

— А я не говорила? — Ира удивилась сама себе: — Вот чудо! Забыла представиться! Ира меня зовут.

— Ирина... Чудесное имя! Решительное и мягкое, как вы. Правда, все хотите знать?

— Конечно!

— Я в тюрьме сидел, — он произнес это немного вызывающе. — Испугались? Да, я — уголовник, самый настоящий. Там я заразился туберкулезом, и там начал читать Библию.

Ира сидела будто громом пораженная. За свои тридцать два она ни разу не видела живого уголовника. Просто всегда жила среди себе подобных добропорядочных людей и даже не задумывалась, что бывают и другие. То есть, она понимала, что где-то, кто-то ворует, убивает, насилует и совершает теракты, но все эти дела происходили для нее на другой планете. Теперь перед ней сидел такой инопланетянин. Интрига заключалась в том, что Ира уже взялась заботиться о нем и он был ей небезразличен.

— Вы теперь уйдете? — Виталий глядел насупленно в сторону, ожидая кары за свое признание.

— Да я, вроде как, не могу теперь... — Ира еще сомневалась в правильности своего решения, но какая-то внутренняя сила уже мешала ей оставить его одного. — Пожалуй, все равно буду теперь за вас переживать. Вне зависимости от вашего прошлого.

— Если хотите, я все расскажу... — с надеждой произнес он.

— Что же, — согласилась она, вздыхая, — рассказывайте! А я пока борщ начну варить.

Она уже пришла в себя. Может, это испытание такое? Надо выдержать, не сдаться. Ну не за изнасилование же он сидел, в конце концов!

— Я, Ира, в тюрьму за кражу попал. Да, я был вором, квартирным вором. Это стыдное прошлое, мне и вспоминать-то тошно. Моя мамка была совсем простая тетка — полы в школе мыла, выпивала по вечерам, папаш мне каждый день новых водила. Мы, урки, никогда не виноваты, — он хмыкнул. — Вы, Ира, нам не верьте! Слезу вышибать горазды! Вот и я всегда говорю, что у меня другого пути не было. Пацаны, у кого папки нормальные были и мамаши не выпивали, со мной не водились — интересы у них другие! Секции, там, разные. Футбол, легкая атлетика, чего там еще, не помню. А мне футбол этот по барабану был. Я с другими такими же, из двора, за забором стройки курил, девкам вслед свистел. И все мои интересы! Ну, анекдоты пошлые, ну, портвейн лет с четырнадцати! Потом картишки на бабки. А мне всегда везло в карты. Я выигрывал. Некоторые думали, что я мухлюю, только я не мухлевал. С одним кентом мы подрались за это. Я ему нос сломал, а его мамаша меня в колонию упекла. Но там недолго я был. Всего десять месяцев, а зато друганами обзавелся — закачаешься! Из колонии вышел — уже во дворе себя паханом ставил! Кру-утой был! — Виталий улыбнулся своим воспоминаниям и продолжил: — Эти-то друганы и научили меня, как от мамаши не зависеть и рубли не клянчить. Сначала на стреме стоял, а уже потом — стали меня внутрь пускать. Только на девятой краже взяли.

— Гордитесь ловкостью? — полюбопытствовала ехидно Ира.

— Горжусь в жизни только одним, — серьезно ответил Виталий. — Тем, что ума хватило завязать!

— И как же это случилось? — Ира спрашивала вполне сочувственно, но с долей отчуждения. Нечто подобное она и предполагала, среда, из которой Виталий вышел, была ей отчасти знакома — и в ее классах учились такие ребята. Для Иры это был чужой мир, мир за стеклом, вызывающий, честно говоря, брезгливость. Но показать это собеседнику она не могла — из деликатности, из сострадания. Просто потому, что человек ей доверился.