– Ты меня уже сдал, только не сестрорецким, а Вензелю! – будто плюнул, резко ответил Сергей. Типа, если объявы пошли, то пусть прозвучат с двух сторон. Так оно честнее.

Сегодня с утреца, когда Шрам передавал разводной чемоданчик с парой лимонов долларов своему гэрэушному другу, друг из симпатии сделал бесплатный подарок. Поведал о том, что Михаил Хазаров и личность, известная в городе по кликухе Вензель, пришли к соглашению: Хазаров оставляет за собой лакомый нефтекомбинат, но сдает Вензелю Шрама со всеми потрохами. И Вензель получает право завить Сергея в колючую проволоку, пока не достучится до тайны эрмитажных списков. Предложение, от которого господин Хазаров не смог отказаться. И еще подсказал гэрэушник, что Алина… но это вспоминать слишком больно.

И все. Будто лопнула струна. Кинутся сейчас урки жадно рвать Шрама – он ответит. Он умеет сатанеть не хуже. Он может выдрать жилу из своей руки и на ней подвесить папу. Не кинутся – все равно больше тереть здесь нечего.

Сергей встал со стула, студено легкий и равнодушный, не глядя ни на кого конкретно и обнимая вниманием всю поляну. Нет, на него не рыпнулись. Даже странно. Сергей вертко попятился на относительно безопасное расстояние и двинул из здания. Он не бежал, но шел как ледокол, рассекая толпу. И такая хладнокровная, нелюбезная улыбочка гуляла у него по физиономии, что толпа сама собой расступалась. Только какая-то билетерша тявкнула оскорбуху вслед.

В фойе уже кое-как было слышно, что творится на сцене.

– А сейчас мы попросим финалистку Любу под номером пять станцевать для нас рок-н-ролл! Люба, слазь с дуба… – зажигательно надрывался конферансье.

Но нет, рано вздохнул полной грудью Шрам, рано шерсть на волчьем загривке улеглась. В пустом фойе выяснилось, что Толстый Толян чешет следом, будто танкер за ледоколом, не догоняет и не отстает. Сергей не оборачивался, но цепко фильтровал и пас отражение Толяна в зеркалах, в бликах на надраенном воском паркете и обшитых лакированным деревом колоннах.

Сергей щупал ушами звук преследующих тяжелых шагов, легко пробивающихся сквозь вибрирующий концертный гул из зала. В зале мюзик-холловские мадонны, выстроившись в ряд, дрыгали чулками-сеточками на ногах, типа подсобляли финалистке Любе. «Сегодня ты на Брайтоне гуляешь, а завтра, может, выйдешь на Бродвей!» А Толян чесал следом, не догоняя и не отставая. Что ему такое учудить назначил старший папа?

Парадный выход из здания. И опять поперек расступающейся толпы фраеров Шрам нацелился на автостоянку. Докатывающаяся сюда с близкой Невы прохлада не остужала голову.

Наоборот. Когда Сергей увидел, что окруженный темно-синими, как английские деловые костюмы, «фордами», и зелеными, будто глаза у стрекоз, «фольксвагенами», «мерс» радикального черного цвета пуст, внутри Шрамова ненависть к папе завыла, будто ветер в трубе, и закипела с вдесятеро пущей силой. Салман Радуев отдыхает!

Тогда Сергей развернулся на месте и с прежней решимостью зашагал обратно. Руки в карманах, на портрете то ли ухмылочка, то ли оскал. Уступи дорогу, видишь – человек с головой не дружит? Стеклянным чучелом глаза. «Теперь уж мы наш новый мир построим в одной отдельно взятой на поруки!..»

– Вот это правильно, – затарахтел Толстый Толян и посеменил следом, когда Шрам с ним поравнялся и не буксанул. – Повинись, Миша простит, он папа отходчивый.

Сергей не стал посвящать Толяна в свои планы, он просто пер назад, а Толян рулил на привязи и тарахтел испорченным радио:

– Миша меня послал за тобой, типа, может, у тебя приступ какой? Папа не обиделся. Папа сказал: «Головокружение от успехов». Папа сказал: «Одумается и вернется». – Толян тряс пузо и шепелявил, задыхаясь от выбранной Сергеем скорости, и виновато кривил брови. Ему самому не нравилось, как повел себя старший папа. Но отучился Толян рассуждать и судить.

Они наследили на навощенном после антракта полу фойе, с деревянными лицами обминули растопырившую ручонки билетершу и снова оказались во внутреннем буфете. Но ни папы, ни Лавра Иннокетьевича здесь уже не было. На их месте подтянуто сидели две девяносто – шестьдесят – девяносто с номерами «пять» и «три» и, поджав губки, слушали пятидесятилетнего карапуза с по две рыжьевые гайки на каждом оттопыренном пальце.

Карапуз напрягся, будто у него пытаются отбить бикс, но заводиться не рискнул, когда Толян и Шрам нависли над столиком.

– Куда? – только теперь сказал живое слово Шрам Толяну.

– Наверное, они в гримерной Алины, – прикинул палец ко лбу Толян и снова забалабонил, догоняя уже нацелившегося вверх поступеням Сергея. – Сегодня у Алины здесь номер. Это Миша пробил, у него здесь все схвачено. Алина его давно пилила и допилилась, три песни будет исполнять. Праздник сегодня здесь солидный, урюковским духом не пахнет. А если на бис, то еще пару разрешено.

– Куда? – снова спросил Шрам запыхавшегося папиного холуя, когда они свернули с лестницы в коридор четвертого этажа. За себя Шрам не боялся. И не потому, что знал – будет жить, пока не подпишет бумаги о переуступке Михаилу. Геннадьевичу Хазарову пятидесяти одного процента акций нефтекомбината. За себя Шрам не боялся. Потому, что у него отказали тормоза. Все опасности по фиг стали Сергею Шрамову.