Стефания услышала, как Гудлауг спускается вниз по лестнице. Он появился на кухне и уселся рядом с отцом.

— Совсем как мама, — произнес он, наблюдая за сестрой, наливающей кофе в папину чашку.

Брат часто вспоминал маму, и она знала, как сильно Гудлауг тоскует по ней. Он искал у нее защиты, когда что-то шло не так, когда его дразнили, или когда отец выходил из себя, или когда ему хотелось ласки — просто так, а не в награду за успехи.

Весь тот день семья изводилась от переживаний, и к вечеру, когда они наряжались, чтобы пойти на концерт в Городской кинотеатр, ожидание стало почти невыносимым. Они проводили Гудлауга за кулисы. Отец поздоровался с руководителем хора, а потом они пробрались в зал, наполняющийся публикой. Потушили свет. Подняли занавес. На сцене уже стоял Гудлауг, довольно крупный для своего возраста, прекрасный и на удивление спокойный. Наконец он запел своим пронизывающим душу детским голосом.

У Стефании перехватило дух, и она прикрыла глаза.

Очнулась она, только когда отец до боли сжал ей локоть, и услышала, как он простонал: «Боже праведный!»

Стефания открыла глаза и увидела папино лицо — белое как полотно. А на сцене перед ней стоял Гудлауг, пытавшийся петь. Но с его голосом что-то случилось, и он выводил рулады на тирольский манер. Она встала и оглянулась на публику. Народ улыбался, а некоторые даже начали смеяться. Стефания побежала на сцену к брату и попыталась увести его прочь. Руководитель хора пришел ей на помощь, и в конце концов они ушли с Гудлаугом за кулисы. Она видела, что отец так и не сдвинулся со своего места в первом ряду и смотрел на нее в упор, подобно громовержцу.

Ложась вечером спать, Стефания снова вспомнила те страшные минуты, и сердце бешено заколотилось. Но не от страха или возмущения и не из-за сочувствия к брату и его страданиям, а скорее от необъяснимой радости, которую она с тех пор тщательно подавляла как нечто постыдное.

— Вы испытывали угрызения совести из-за таких мыслей? — спросил Эрленд.

— Подобные чувства были чужды мне, — ответила Стефания. — Прежде я никогда их не испытывала.

— По-моему, нет ничего противоестественного в том, чтобы радоваться неудачам других, — заметил Эрленд, — даже если речь идет о самых близких людях. Это как неосознанная реакция, своего рода защитный рефлекс, когда мы оказываемся в состоянии шока.

— Мне, наверное, не стоило излагать вам все это так подробно, — сказала Стефания. — Вряд ли у вас сложилось обо мне благоприятное впечатление. Возможно, вы и правы. Это был шок для всех нас. Такой колоссальный шок, что и представить нельзя.

— Как изменились отношения Гудлауга с отцом после случившегося? — поинтересовался Эрленд.

Стефания вместо ответа спросила:

— Вам известно, что значит быть нелюбимым? Быть заурядностью и никогда не вызывать никакого интереса? Как будто тебя вообще нет. К тебе относятся как к предмету, без особого внимания и заботы. А рядом постоянно присутствует человек, которого ты считаешь ровней, но все почему-то носят его на руках, точно избранного, будто он рожден только для того, чтобы бесконечно радовать своих родителей и всех прочих. Ты наблюдаешь это день за днем, неделю за неделей и год за годом, но ничего не меняется, и более того, с годами восхищение лишь растет, становясь чуть ли не… благоговением.

Стефания посмотрела на Эрленда.

— Зависть должна была проснуться, — продолжала она. — Иначе и быть не могло. И вместо того, чтобы ее подавлять, вдруг осознаешь, что подпитываешь ее, потому что от этого каким-то поразительным образом чувствуешь себя лучше.

— Вы пытаетесь оправдаться за то, что ликовали, когда неудача постигла вашего брата?

— Не знаю, — сказала Стефания. — Я не могла бороться с новым чувством. Оно обдало меня точно струей холодной воды. Я тряслась и дрожала, пытаясь отогнать от себя это ощущение, но оно не проходило. Я и не думала, что такое возможно.

Повисло молчание.

— Вы завидовали брату, — констатировал Эрленд.

— В то время — возможно. Потом мне стало его жалко.

— И наконец, вы возненавидели его.

Стефания посмотрела на Эрленда.

— Что вам известно о ненависти? — усмехнулась она.

— Немного, — признался Эрленд. — Но я знаю, что это может быть опасно. Почему вы сказали нам, что не общались с братом около тридцати лет?

— Потому что это правда, — ответила Стефания.

— Это ложь, — заявил Эрленд. — Вы говорите неправду. Зачем?

— Значит, за эту ложь вы собирались посадить меня за решетку?

— Если будет нужно, я так и поступлю, — ответил Эрленд. — Нам известно, что вы приходили в отель за пять дней до смерти Гудлауга. Вы же сообщили, что не видели брата и не общались с ним десятки лет. И тут мы обнаруживаем, что вы были в отеле незадолго до его смерти. Что за дела привели вас к нему? Почему вы солгали нам?