Эрленд прикидывал, можно ли курить в баре, и решил попробовать. Уопшот заметил, что его собеседник собирается достать сигарету, и вытащил свою помятую пачку «Честерфилда» без фильтра. Эрленд поднес ему зажигалку.

— Вы думаете, здесь можно курить? — спросил Уопшот.

— Узнаем, — ответил Эрленд.

— У японцев оказалась первая пластинка малого формата с записью Гудлауга, — продолжал Уопшот. — Та, которую я показал вам вчера вечером. Я купил ее у них. Безумно дорогая, но я не жалею. Когда я поинтересовался происхождением пластинки, они ответили, что купили ее на музыкальном рынке в Ливерпуле, в Великобритании, у норвежского коллекционера из Бергена. Я связался с норвежцем, и выяснилось, что он приобрел пластинку у наследников владельца студии звукозаписи в Тронхейме. А те, вероятно, получили ее прямо из Исландии, возможно, от кого-нибудь, кто хотел, чтобы мальчик стал известен за рубежом.

— Основательное расследование из-за какой-то старой пластинки, — ухмыльнулся Эрленд.

— Коллекционеры подобны составителям генеалогий. Один из аспектов удовольствия — докопаться до истоков. Потом я попробовал раздобыть другие пластинки, но это оказалось трудной задачей. Было всего два выпуска с записями песен в исполнении Гудлауга.

— Вы сказали, что японцы продали вам экземпляр по очень высокой цене. Эти пластинки имеют какую-то ценность?

— Только среди коллекционеров, — ответил Уопшот. — Речь не идет о какой-то чрезмерной дороговизне.

— Но все-таки пластинки достаточно дорогие, чтобы ради них стоило забираться на север, в Исландию, и пытаться разыскать другие экземпляры. Вы собирались встретиться с Гудлаугом для того, чтобы узнать, остались ли у него какие-то пластинки?

— Уже какое-то время я переписываюсь с двумя-тремя исландскими коллекционерами. Это началось задолго до того, как во мне проснулся интерес к Гудлаугу. К сожалению, пластинок с его исполнением больше не сохранилось. Исландские коллекционеры ничего не нашли. Мне, возможно, удастся заполучить один экземпляр из Германии через интернет. Я приехал сюда, чтобы встретиться с этими коллекционерами, увидеться с Гудлаугом, чьим пением я восхищаюсь, и для того, чтобы пройтись по блошиным рынкам, изучить ассортимент.

— И вы живете доходами от собирательства?

— Нет, едва ли, — ответил Уопшот, придвинув к себе пачку «Честерфилда»; его пальцы побурели от многолетнего курения. — Я унаследовал состояньице. Недвижимость в Лондоне. Веду дела, но большую часть времени посвящаю своей коллекции пластинок. Можно сказать, у меня такая слабость.

— И вы собираете мальчиков-солистов.

— Да.

— В эту поездку нашли что-нибудь интересное?

— Нет, ничего. В Исландии не берегут древности. Все тут должно быть новым. К старому относятся как к хламу, не представляющему никакой ценности. По-моему, в вашей стране с пластинками обращались плохо. Их выбрасывали. После смерти владельца, к примеру. Никто не проявлял к ним интереса. Прямиком на помойку. Я долгое время считал, что рейкьявикское предприятие «Сорпа» — это сообщество коллекционеров. Его часто упоминали в электронной рассылке. Потом выяснилось, что это концерн, который занимается переработкой мусора. Здешние коллекционеры находят в отбросах всевозможные сокровища и продают их через интернет за хорошую цену.

— Исландия представляет какой-то особый интерес для коллекционера? — спросил Эрленд. — Есть ли здесь что-то единственное в своем роде и неповторимое?

— Главный козырь Исландии для собирателя пластинок — ограниченный рынок. Каждая пластинка выходила небольшим тиражом и долго не залеживалась в магазинах, а потом пропадала полностью и навсегда. Как записи Гудлауга.

— Должно быть, увлекательно собирать что-либо в таком мире, который ненавидит все старое и ветхое. Наверное, чувствуешь удовлетворение от того, что считаешь себя спасителем культурных ценностей.

— Мы маленькая группка чудаков, пытающихся противостоять обезличиванию, — ответил Уопшот.

— Так ведь это еще и прибыльно.

— Иногда.

— Что случилось с Гудлаугом Эгильссоном? Кем стал этот чудо-ребенок?

— То, что обычно происходит со всеми чудесными детьми, — ответил Уопшот. — Он стал взрослым. Я в точности не знаю, что с ним случилось, но он больше никогда не пел, ни в юношеском возрасте, ни будучи взрослым. Карьера певца оказалась короткой, но прекрасной, а потом он сделался как все и перестал быть единственным и неповторимым. Больше никто не носил его на руках, и ему этого наверняка недоставало. Требуется сильный характер, чтобы выдержать славу и почитание в таком юном возрасте, но когда люди поворачиваются к тебе спиной — нужно быть железным.

Уопшот посмотрел на часы, висевшие над стойкой бара, потом на свои наручные и кашлянул.

— Я улетаю в Лондон вечерним рейсом, и мне надо закончить кое-какие дела, прежде чем я сяду в самолет. Вы хотели узнать еще о чем-нибудь?

Эрленд взглянул на него:

— Нет, я думаю, это все. Мне казалось, что вы улетаете завтра.

— Если я могу быть еще чем-либо полезен, вот моя визитка, — сказал Уопшот, доставая карточку из нагрудного кармана и протягивая ее Эрленду.

— Рейс поменяли? — поинтересовался детектив.

— Во-первых, я не встретился с Гудлаугом, — начал Уопшот. — Во-вторых, я закончил большинство из тех дел, которые наметил на эту поездку, так что сэкономлю ночь в отеле.

— Еще одна мелочь, — сказал Эрленд.

— Какая?

— Сейчас подойдет биотехник и возьмет у вас образец слюны, если вы не возражаете.

— Образец слюны?

— В связи с расследованием убийства.