Диана вынуждена была признаться, что действительно дала совет, не подумав.

Моран мгновенно повеселел.

— Категорическая капитуляция всегда действует на меня успокоительно, — сообщил он, расставляя чашки.

Они действительно были с античным узором. Темно-синие, с аляповатыми, но в общем-то добросовестными прорисовками «шикарным» золотом: Деметра, амазонка, менада, Орфей… Моран, гордясь, налил в них чай.

— Садись к столу.

— Мне удобней на диване.

— Садись к столу, — повторил Моран. — Еще заляпаешь мне чехлы. Я их сам накрахмалил. Видала? Ручная работа!

— В каком смысле? — прищурилась Диана.

— В том, что я крахмалил их собственными руками! А до этого еще и постирал.

Девушка лениво сползла с дивана и уселась за стол. Взяла чашку — на одной стороне амазонка, на другой — Орфей. Полюбовалась. Моран следил за ней ревниво.

— Ну что, Ковалева? — спросил он. — Подходит тебе античный стиль?

— Вполне, — Диана положила себе два кусочка сахара и размешала. Ложечка тихо позвякивала, в комнате было очень тихо. Так тихо, что, казалось, можно было расслышать, как шуршат на диване туго накрахмаленные чехлы.

И от всего этого — от старомодно обставленной гостиной, от безмолвия старого дома, от собеседника, способного без всяких усилий управляться с любым, даже душевным хаосом, — на Диану снизошел покой. Она глотнула отменно горячего чая, и покой стал абсолютным.

Моран, как выяснилось, прекрасно понимал, что происходит с девушкой. Он молча тянул чай сквозь кусочек сахара, пока тот не растворялся весь, и тогда брал следующий.

— Не хватает ходиков, — вдруг произнесла Диана.

Моран поднял брови и звучно хрупнул рафинадом.

— Ходиков?

— Часиков с маятником и гирями, — пояснила Диана.

— Ну вот еще! — возмутился Моран. — Они ведь стучат.

— Стук таких часов только подчеркивает тишину.

— Глупости. Лучше слушать, как стучит собственное сердце, — Моран протянул руку, оказавшуюся непомерно длинной, и коснулся груди Дианы. — Тук, тук. Слышишь?

Она дернулась, отбрасывая его руку.

— Что вы себе позволяете?

— Ой, — Моран убрал руку. — Э. Извини, я забыл. У самок женщин прикосновение к грудной клетке означает интимную ласку. Поверь, Ковалева, я совершенно не имел такого намерения!

— Удивительно, — сказала Диана, — я почему-то уверена в том, что вы не врете.

— Конечно, не вру! — заверил Моран. — То есть вообще-то я вру, но в данном случае — нет. Самки женщин меня не привлекают.

— А самки троллей? — улыбнулась Диана. Разговор становился чуть-чуть опасным, но тишине это не мешало.

— Если бы ты видела троллих в пору их цветения, — сказал Моран, — у тебя отпали бы всякие сомнения. После троллихи никакая, прошу прощения, бесхвостая особа не может привлекать нормального здорового мужчину. Еще раз прошу прощения.

— Вы прощены, — сказала Диана, смеясь. — На вас невозможно злиться.

— Ты едва ли не единственная, кто так считает, — Моран горестно вздохнул.

— Разве? По-моему, вы милый.

— Ага. Скажи это тем, кто выгнал меня из родного дома.

— Вас выгнали? — поразилась Диана. — В жизни бы не поверила!

— А что я, по-твоему, здесь делаю? — огрызнулся Моран.

— Что?

— Живу в изгнании, вот что! Не можешь отличить изгнанника от аборигена? Куда катится мир!

— Куда надо, туда и катится… — Диане лень было спорить. — А где ваш дом?

— В Калимегдане.

— Это на Тибете?

Моран рассердился:

— Кому ни скажешь — все спрашивают про Тибет. Что это за место такое?

— Ну, оно считается родиной мудрости, что ли. Таинственное такое место. В горах, — объяснила Диана.

— Далеко? — насторожился Моран. — Я бы, может, съездил туда.

На миг несбыточная надежда охватила его. Быть может, Калимегдан, одинаковый в обоих мирах, существует и здесь. Остается только отыскать его…