— А почему вы мне не подсказали? — мой вопрос относился уже не к Петрову, а к наставнику.

— Видите ли, Андрей, — очень интеллигентным голосом начал Роберт Карлович. Я напрягся. За такими тоном и формулировкой должна последовать ложь или еще какая-то гадость. — Всё имеет свою цену, — продолжал мой наставник, — точнее, за всё надо платить. Грасперы, принесшие эту клятву, теряют возможность анализировать сработавшую секвенцию и навсегда теряют свой словарь элементов.

— Ну и ладно! — кажется, мой голос звучал слишком запальчиво и громко, — я буду продолжать изучать секвенции, всё равно что-то от граспера у меня останется — я буду ощущать то, чего не ощущают другие люди, например, вы. Зато, я не буду постоянно чувствовать себя мишенью.

Я еще довольно долго что-то говорил, обращаясь то к одному старику, то к другому. А они сидели и просто молча на меня смотрели.

— Я понял, — сказал я, повернувшись к Роберту Карловичу. — Если я это сделаю, то вы потеряете ко мне интерес, отберете свои деньги и квартиру, а меня выкинете на улицу. Я прав?

— Андрей, — спокойно сказал Роберт Карлович, — давай договоримся. Это твои деньги и твоя квартира, и я никогда не попытаюсь их забрать. От исследований я тебя тоже не намерен отстранять — грасперы на дороге не валяются. Просто ты начнешь жить вполсилы, в десятую силы. Ты будешь шипеть там, где раньше мог кричать или петь, ползать там, где раньше бегал и летал, будешь ходить, согнувшись там, где раньше расправлял плечи. И никогда не забудешь, что есть другая жизнь. И ты будешь каждый день сожалеть, что выбрал жизнь червя.

— Ладно, ладно, червя, а вы сам-то кто? Вы не способны ощущать даже того, что я буду продолжать чувствовать, — внезапно разозлился я, — а другие грасперы, они тоже черви?

— Отвечаю по порядку, — казалось, Роберт Карлович совсем не обиделся. Я — один из хозяев этого мира. Не самый могущественный, но хозяин. А ты, как и большинство грасперов, наемный служащий и навсегда им останешься. А мы предлагаем тебе присоединиться к тем, кто принимает решения за других.

— Траутман, — подключился к беседе Петров, — по первому требованию я предоставлю тебе необходимую формулировку обещания, помогу дать это обещание и обеспечу, чтоб медведи узнали, что ты им больше не интересен. Это только твой выбор.

— Мне нужно подумать, — несколько обескуражено произнес я. — Дайте мне время подумать. А сейчас, если не возражаете, мы могли бы еще немного поработать.

Следующей ночью я проснулся от шалимара или, как я всё чаще его называю, грэйса. Запах, как и положено, был очень приятным. Разложить его на составляющие, как всегда, не удавалось. Я подумал, что основная идея аромата — запах моря. Не того моря, что каждый с помощью ароматизатора может устроить у себя в ванной, а настоящего моря — с водорослями и ракушками выброшенными на берег, с тонконогими чайками, суетливо бегающими по кромке воды и клюющими всякую гадость. Я стряхнул с себя приятное оцепенение, которое на меня накатывает, когда приходит грэйс, снял трубку внутреннего телефона, стоящего в изголовье кровати, и набрал номер Роберта Карловича. Предупредил о грэйсе, глянул на часы, обнаружил, что спать еще можно больше трех часов, и с удовольствием закрыл глаза. Увы, ненадолго. Грянул ароматический взрыв. Я уловил два знакомых компонента — первый один из тех, что чувствовал незадолго до того, как охранники затеяли игру в Зарницу, а второй присутствовал при обращении нашего золота в прах, или, если быть точным, в свинец. Я еще раз позвонил Роберту Карловичу, положил трубку и прислушался. Ничего услышать я, конечно, не мог — звукоизоляция в моей банковской квартирке была просто потрясающая. Я еще немного послушал и незаметно для себя заснул.

Утром, уже придя в лабораторию, я спросил у Роберта Карловича, что это было.

— Не знаю, — озабоченно сказал Роберт Карлович, — люди работают.

Что касается работающих людей, их образовалось какое-то невероятное количество. К спецслужбе банка, которая и сама по себе представляла довольно многочисленное военизированное подразделение, присоединились ребята из дружественных организаций — отечественных и зарубежных. Оно и понятно — члены-участники молодого Секвенториума всеми силами стремились защитить свои инвестиции. Нашей объединенной армией, как я понял, ведал Петров. Будучи человеком разумным, он отказался от помощи со стороны угандийских и конголезских отрядов. Но даже при этом наша дружина не всегда напоминала православное воинство. Как мне рассказал Петров впоследствии, наша армия была разбита на небольшие отряды — тройки, позже пятерки и даже десятки, в каждую из которых входил представитель коренной московской национальности. Русский отнюдь не всегда был командиром отряда и зачастую просто выполнял функции переводчика и, я бы сказал, дипломата. Основной его задачей было объяснить милиционерам, активно желающим проверить регистрацию у лиц явно не московской национальности, что с ними, милиционерами, произойдет прямо сейчас, если они не исчезнут за линией горизонта. При этом милиционерам демонстрировались удостоверения, после ознакомления с которыми, охотничий инстинкт покидал их и возвращался очень нескоро. Я надеюсь, во всяком случае, что нескоро. Документами абсолютно, кстати, подлинными, снабдил наших ребят Петров.

Что за секвенция меня разбудила ночью так и не выяснилось. Оттого было как-то беспокойно. Роберт Карлович предположил, что ароматическая нота, которую я запомнил еще с превращения нашего золота в свинец, является признаком неизвестной пентаграммы, и мы продолжили нашу работу.

В районе второго дневного ланча появился Петров. Негромко поговорил о чём-то с Робертом Карловичем и прорычал, обращаясь уже ко мне:

— Ну что, Траутман, что решил? Ужом презренным будешь ты или гордым соколом?

Я поднялся с кресла, подошел к Петрову и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Петров, знаешь, кто ты?

— Кто? — с веселым любопытством повторил Петров.

— Ты коварный манипулятор, играющий на серебряных струнах моей нежной души, вот кто, — твердым голосом произнес я и добавил, — будь добр, подготовь всё, чтобы я успел принести клятву в случае штурма.

— Хороший мальчик, правда? — спросил Петров, обращаясь к Роберту Карловичу.