Она до сих пор ходила вокруг да около, избегая откровенного разговора.

— Ты слишком много времени проводишь за этой машиной, — наконец-то проговорила она однажды вечером. — Что там интересного?

— Ничего, я просто скольжу по сайтам.

Хотя мы говорили с ней по-испански, последние слова я произнесла на английском, которого она не понимала.

— Просто брожу по Интернету, — пояснила я. — Это забавно. Чем-то похоже на переключение каналов телевидения. Там можно найти массу интересных сведений.

— Настолько интересно, что ты делаешь записи в блокноте?

Она поджала губы, как это обычно делают сальвадорцы, а потом выпятила их в сторону желтого блокнота, который лежал на столе рядом с ноутбуком. В нем примерно десять страниц были исписаны карандашом мелким почерком, и без труда угадывались фрагменты отдельных фраз и предложений. Я направилась к столу, чтобы закрыть блокнот, но она уже успела прочесть несколько слов. Конечно, она знала, что или, точнее сказать, кого именно я ищу. И это не был Текун Уман.

Мама больше ничего не сказала, а просто ушла в свою комнату, прихватив с собой экземпляр «El amor у otros demonios». [37]

Через пару дней она вернулась к этому разговору:

— Ты больше не читаешь так много, как это бывало раньше.

Слова прозвучали как ее наставления из моего детства.

Правда, тогда она никогда не упрекала меня в том, что я мало читаю. Напротив, часто напоминала, что нужно закрыть книгу, выйти на улицу, подышать свежим воздухом из Атлантики и поиграть с друзьями во дворе.

— Я читаю, мама, — ответила я подчеркнуто ровным голосом. — Просто я читаю не книги. Мне сейчас не до них.

Затем она сделала то, что делала уже не раз, чтобы показать, как много я пропускаю в жизни и что многого не замечаю. Она достала початую бутылку виски и громко поставила ее передо мной на стол. От удара о столешницу маслянистая жидкость в полупустой бутылке расплылась по стеклу, оставляя после себя золотистый налет.

Этим она снова напомнила, что по-прежнему остается Селией Чакон, которую я знаю уже много лет и безумно люблю. Именно такие ее поступки могли вывести меня из себя быстрее, чем что бы то ни было.

— Нам нужно поговорить, — упрямо сказала она.

Она села за стол, а у меня от ее взгляда волосы зашевелились на затылке. Это означало, что сильно натянулась кожа на голове. Какие-то мышцы напряглись, словно готовя меня к защите от нападок со стороны матери. Они натянулись так сильно, что я вдруг подумала, смогут ли они вернуться на прежнее место. Может, от этого напряжения исчезнет ненавистный келоидный шрам. Это был бы чертовски приятный сюрприз.

— Ты возвращаешься домой после черт знает какой работы, почти ничего не ешь и почти не замечаешь своего сына. Ты больше не играешь с ним, как это бывало раньше. А потом я укладываю его спать, а когда выхожу из его комнаты, то вижу, что ты сидишь за столом с бутылкой виски и этим jodida [38] компьютером, и я не могу вытянуть из тебя ни слова.

Это было на нее не похоже. Она не любила ругаться матом и всегда упрекала меня за то, что я иногда вворачиваю словечко «jodido», которое было сальвадорским вариантом английского ругательства «fuck off». По всему было видно, что она вне себя от злости. Впрочем, я тоже.

— Это мой дом, и я имею право проводить свое время так, как хочу.

— Ищешь того, кого никогда не поймаешь? Разве не ты мне когда-то говорила, как трудно поймать серийного убийцу? — Она отвернулась в сторону, пытаясь скрыть от меня навернувшиеся на глаза слезы. Мы обе вспомнили в этот момент мою сестру и ее старшую дочь, которая ярко пронеслась в нашей жизни, которая была умнее, красивее меня и которая никогда не стеснялась заявить в присутствии матери, что у всех мужчин слишком маленькие пенисы и слишком уязвленное самолюбие и что она не может избавиться от желания стать лесбиянкой. А донья Селия лишь громко смеялась в ответ на эти слова. Каталина долго боролась с синдромом первого ребенка. Она вела себя как самый младший ребенок в семье, и ей всегда все сходило с рук. А на самом деле это я должна была пользоваться этими приятными преимуществами младшего ребенка. Правда, я никогда не испытывала никакой горечи на этот счет. Кэти никогда не доводила меня до слез, никогда не раздражала своим поведением и даже помогала мне стать взрослой. Она все делала со смехом, безумно веселила нас всех и превращала наш дом в шумное пристанище. После ее смерти в доме стало слишком тихо и пусто, причем независимо от того, где мы жили в тот или иной момент. Порой мне хотелось обвинить ее за эту тягостную тишину. Моя мать прошла через страшные испытания: родила двоих детей, преодолела страх перед эскадронами смерти и рейдами полицейских отрядов, испытала горькое чувство одиночества, пережила смерть дочери, и это все не могло не сказаться на ее характере. Она была хорошей матерью и сейчас остается такой, а о столь заботливой бабушке мог бы мечтать каждый ребенок. Но со временем она стала слишком откровенной в своих мыслях и поступках, слишком нетерпеливой и всегда старалась находить четкие и ясные ответы на сложные вопросы, как будто такая ясность в мыслях могла спасти ее от безумия. Она все еще испытывает боль утрат, отворачивается, чтобы скрыть слезы, и тем не менее часто поворачивается ко мне спиной, демонстрируя свою сальвадорскую гордость и слишком горячую кровь, присущую всем жителям Центральной Америки.

— Своими поступками ты не принесешь никакой пользы ни себе, ни кому-то другому, — упрямо продолжала она. — Да благословит Господь душу твоего покойного отца, Ромилия, но ты пьешь сейчас намного больше, чем он.

Мое терпение лопнуло.

— Мама, если тебе не нравится, как я живу, может быть, тебе лучше вернуться обратно в Атланту? Тем более что Нэшвилл тебе все равно никогда не нравился.

Это была ошибка с моей стороны, и она немедленно сказалась на разговоре.

— Поверь мне, дочь, я бы с удовольствием сделала это, но очень боюсь потерять внука.

Я всегда была рабой своих привычек. Ключи от дома и машины постоянно лежали на небольшом деревянном столике в прихожей, рядом с дверью, где давно уже находилась старая статуэтка бога солнца Теотихуакана. А моя куртка висела на втором крючке вешалки. Я быстро схватила эти вещи и опрометью выскочила из дома, не чувствуя под собой ног от досады и большого количества алкоголя. Мгновенно протрезвев, я услышала позади себя последние слова матери: «Ау hiya, по te vayas vos», [39] прежде чем входная дверь полностью отрезала меня от задушевно прозвучавших испанских слов.