Шрифт:
– Мистер Смит, если вы настоящий джентльмен, то должны рассчитаться, оплатить проигрыш.
Смит в растерянности посмотрел на свою правую руку, потом махнул ею как-то по-русски: эх, была ни была! Затем бросил взгляд на адвоката.
– Я тут читал очень интересную статью, когда меня отвлекли, – сказал тот, уходя обратно в дальний угол.
– Мисс, а вы не расскажете потом все полиции? – Смит еще раз оглянулся на шуршащего разворачиваемой газетой адвоката и заговорил настолько тихо, что даже мне пришлось напрячь слух. – Она обязательно что-то испортит, а я боюсь…
– Даю слово, – так же тихо ответила я.
– А этому крючкотвору?
– Мистер Уиллис настроен к вам очень дружелюбно. Но я обещаю и ему не рассказывать ничего, что может повредить вашей невесте.
– А откуда… Хотя чего я спрашиваю. Вы настолько необычный человек…
27
Смит дождался, пока адвокат вновь скроется за газетными листами, и вполголоса сказал:
– Его зовут Огюст Лемье.
– Француз?
– Бельгиец. У него, наверное, есть и другие паспорта, но тот бельгийский паспорт, что видел один мой знакомый, – настоящий. Вот в нем и обозначено это имя.
– Вас что-то связывало?
– Единственное, что нас объединяло, так это то, что мы ни разу не попадались в лапы полиции. Хотя, как мне кажется, в полиции ему бывать приходилось, но в качестве свидетеля.
– Не очень понятно.
– Знаете, какая у него кличка? Умник! Главное, чем он занимался, – ездил в поездах первым классом и высматривал пассажиров побогаче. А там уж находил, как правильно облегчить им кошелек. Одного было достаточно заманить в карточную игру. Другого попросту обворовывали. Сам Умник обычно отвлекал пассажира, если удавалось и было нужно, подпаивал его. А всю работу за него проделывали другие. Шулера, карманники, взломщики. И если кто попадался, то они.
– А сам Умник либо оставался в стороне, либо оказывался в числе свидетелей, – уверенно закончила я.
– Так оно и было. У настоящих преступников, – я отметила, что он сказал не «у нас», а «у преступников», как бы отстраняясь от этого неблаговидного общества, – не принято выдавать друг друга. Но это так говорится. На деле, как запахнет судом, так все готовы выболтать даже то, о чем их не спрашивают. Но его никогда не выдавали.
– Он работал, если так можно сказать, лишь с теми, кто потом стал бы бояться выдать его?
– Все так и было. За это его никто не любил, но все боялись.
– Так отчего связывались с ним?
– Жадность, мисс, простая человеческая жадность. Он, если уж брался за дело, то всегда, если оно выгорит, куш доставался отменный, пускай самая большая доля и отходила самому Умнику. Ну и, по правде сказать, попадались на его делах чрезвычайно редко, умел он все устроить. И если уж кто попадался, а он становился свидетелем, то умело путал полицию, если ему самому ничто не угрожало, конечно.
– Вы сказали, что он искал жертв в поездах…
– Так оно и было обычно. Но порой в поезде или на пароходе не удавалось все обделать. Тогда он начинал следить за жертвой, и если выяснял, что ценности остаются в квартире или в гостинице, а не сданы на хранение в банк или еще чего такое, то нанимал уже не карманников, а специалистов по квартирным кражам, грабителей, медвежатников, вскрывающих сейфы.
– Простите, что перебью. Он сам следил за жертвами?
– Тут обычно одному и не управиться, да и не любил он сам хоть что-то делать, кроме самого главного – организовать все. Всегда можно нанять мелких воришек или какой-то сброд для слежки. Тут главное – правильно все объяснить. Я и сам этим пользовался изредка, нанимал кое-кого для слежки за жертвой, хотя почти всегда предпочитал работать один.
– Он подкупал прислугу? Может, подсылал кого под видом почтальона или другого служащего?
– Не знаю, честно говорю, не знаю. Я и то, что рассказал вам, узнал достаточно случайно, просто разговоры слышал. Сам я его и его предложений избегал, не скажу в точности отчего.
– Так зачем же согласились на этот раз?
– Он нашел ко мне подход, – горько усмехнулся Смит. – И я влез в ловушку! Вы можете мне не верить, я порой и сам себе этому не верил, но я хотел завязать и начать жить по законам, как нормальный человек. Но прочно сел на мель. Я ведь не транжира, пыль в глаза никому пускать не люблю, к спиртному почти не прикасаюсь. У меня вообще довольно скромные и очень уж странные для преступника интересы.
– Какие же, если не желаете их сохранить в секрете?
– Какие тут секреты! Я хоть и держался стороной, но мы же не в пустыне живем, все все друг о друге знают. Так меня за мои привычки прозвали Психом.
– Так что же это за привычки?
– Правильнее сказать, склонности. К книгам и театру. Вы, мисс, не удивляйтесь. Просто мой отец был актером. Довольно известным. В Друри-Лейн или Альберт-холле не выступал, конечно, но иногда о нем даже в газетах писали.
Тут Смит смутился, верно, подумал, что я могу начать расспрашивать его о детстве, и выйдет тогда типичная жалостливая воровская история о том, как сиротке ничего иного, как стать вором, и не оставалось. Хотя в его случае это было бы большей правдой, чем обычно, но гордость ему мешала говорить на эту тему.