Шрифт:
Откуда же черпал этот уже явный декадент свои вдохновения? Ответ прост. Он, как все, сильные и слабые, молодые и старые, веселые и грустные, — ждал голосов из вечности, был близок к Золотому Веку, терялся мечтой в лучезарности прошлого. И он, как Фет, как Соловьев,
Под скифской вьюгой снеговою Свободой бредил золотою И небом Греции своей, —не той Греции, которая кипела исторической жизнью, мыслью, творчеством, не той, которая породила гениев действительности, — а той, которая мечтается в таинственные часы, той Греции, которую благодарные потомки отвлекли от суеты земли, в которую нам привычно углубляться, как в мечту Золотого Века, быть может, никогда не существовавшего, бесконечно отдаленного, но все прекрасного и вполне недоступного толпе, потому что
Он страшен им, как память детских лет.Это — та страна, в которой нет «болезней, печали и воздыхания». Она-то снится всякому избраннику, то смутно, то явственно, как что-то бесконечно дорогое; утрачивая с ним связь, утрачиваешь жизнь. Моисею, коснеющему в пустынном Мидиане,
…смутно видятся чертоги, Где солнца жрец меня учил, И размалеванные боги И голубой, златистый Нил.То был храм его юности; Вождь Израиля «расцвел» лишь тогда, когда вернулся к своему храму в «неопалимой купине».
Таким образом, источник и декадентства, и классицизма, и мистицизма, и реализма — один: имя ему — бог. А связь четырех указанных вещих поэтов заключается в том, что свои вдохновения черпали они из того источника божия, который не открывался другим (ибо иначе не было бы разницы между Шекспиром и Фетом). А источник их «декадентства» берет свое начало там же, где все другие источники, ибо все восходит к одной вершине. «Новое» направление Тютчева сказывается не в одних двух приведенных стихотворениях, а также и в том, например, что этот порою яростный публицист поднимался до бесконечно чистого лиризма, неподражаемой кристальности. Это возможно лишь для того, кто познал неизмеримую разницу между «суетой беспощадною» и «благодатною тишью», когда
Все порывы и чувства мятежные, Злую жизнь, что кипела в крови, Поглотило стремленье безбрежное Роковой беззаветной любви.У Тютчева:
Но мне не страшен мрак ночной, Не жаль скудеющего дня: Лишь ты, волшебный призрак мой, Лишь ты не покидай меня! Крылом своим меня одень, Волненье сердца утиши, И благодатна будет тень Для очарованной души.Этот призрак, эта «тень ангела», прошедшая «с величием царицы», — была великой женственной тенью:
Воздушный житель, может быть, Но с страстной женскою душой.Так связал поэт небо и землю — легко и безболезненно. Ибо дана была ему власть — вязать и решать, как апостолу; и «на сем камени» воздвиглась церковь — необъятный храм. Он белеет перед Соловьевым вовсю его долгую жизнь — и в тумане утреннем, и в холодный белый день. А меньшая братия ждет на паперти, и только смутно и издалека доносится к ней пение, долетают струи фимиама ([Сологуб,] Минский).
«Женская душа» стихов Тютчева необычайно сильна, она ведет его неуклонно.
Вот она — страстно бьющаяся в прошедшем:
И ты с веселостью беспечной Счастливый провожала день… И сладко жизни быстротечной Над вами пролетала тень.Вот она, утихшая, вся белая, в сонной дымке, в журчанья воды:
Приутих наш круг веселый, Женский говор, женский шум, Подпирает локоть белый Много милых сонных дум.Вот она, опять страстная, но уже всюду царящая, — она объемлет и деву и природу:
Что, бледнея, замирает Пламя девственных ланит? Сквозь ресницы шелковые Проступили две слезы… Иль то капли дождевые Зачинающей грозы?И наконец, вот она, незримая, но несомненная; ею проникнуто все стихотворение «Еще шумел веселый день». Оно кончается словами:
И мне казалось, что меня Какой-то миротворный гений Из пышно-золотого дня Увлек незримо в царство теней.Неисправимый романтик еще не мог опрокинуться над бездной, которую видел и ведал. Вечно нежная гармония помешала ему лицезреть весь ужас тайны этой самой женственной души, ужас, который он все-таки смутно чуял:
Но есть сильней очарованье: Глаза потупленные ниц… И сквозь опущенных ресниц Угрюмый, тусклый огнь желанья…Это вторая бездна, которую так страшно и упоительно раскрывает В. Брюсов:
Мы шли, глядя друг другу в очи, Встречая жданные мечты, Мгновенья делались короче, И было в мире — я и ты, —