– Ясуко себе ничего такого не позволяет, знаешь ли, – насмешливо хмыкнул Ибуки, искоса поглядывая на Микамэ, и выпустил из сложенных губ струю сигаретного дыма. – Кроме того, идея духовного стриптиза отдает варварством. Почему, как ты думаешь, люди потратили тысячелетия на создание одежды?

– Но жизнь под одной крышей с Миэко Тогано не может не оказывать на Ясуко особого влияния. Хотя, с другой стороны, таких умных и образованных женщин, как Ясуко, очень мало, а если добавить к этому фантастическую чувственность, то и вовсе по пальцам перечесть можно, – вздохнул Микамэ.

– Мне кажется, ее чувственность исходит от Миэко. Отношения этих двух дамочек кажутся мне весьма подозрительными.

– Хочешь сказать, они любовницы? Лесбиянки? Хмм, очень сомневаюсь. – Микамэ скептически покачал головой.

– Забудь об этом, – махнул рукой Ибуки. – Я тебе кое-что другое сказать хочу. В «Мыслях о Священной обители на равнине», том самом эссе, которое написала Миэко, говорится, что госпожа Рокудзё и не думала мстить женам и любовницам Гэндзи – она вроде бы даже силилась подавить свои сверхъестественные способности, но ее дух вырывался наружу и нападал на обидчиц против ее желания. Насколько я могу судить, в японском фольклоре то же самое, слово в слово, говорится о духе собаки и духе змеи. Никаких злых намерений, ни малейшего желания причинить кому-то вред. Просто так случается, что всякий раз, когда человек со скрытым колдовским даром испытывает невероятную любовь, ненависть или просто страсть к кому-то, того, другого, валит с ног лихорадка, он кричит во сне или проявляет другие признаки страдания. Причем виновник всего этого даже не подозревает о происходящем. Превосходный пример того, как один человек может влиять на другого на уровне подсознания.

– Полагаешь, Миэко Тогано обладает подобной силой и может оказывать влияние на людей – зачаровывать их? Думаешь, именно этим и объясняется ее симпатия к госпоже Рокудзё?

– По правде говоря, до того, как прочел это эссе, я считал Миэко обыкновенной дамой высшего света, одной из тех, которые любят поиграть в поэзию. Но если эта работа действительно принадлежит ее перу, то надо признать – я потрясен. Понять не могу, почему эссе не переиздали. Может, она в свое время просто одолжила свое имя другому автору?

– Мне эта мысль тоже в голову приходила. Но когда я высказал ее Ясуко, она категорически отвергла мое предложение. Утверждает, что это личная работа Миэко.

– Ясуко? Когда ты с ней виделся? Ты вроде бы упоминал, что она перестала посещать твои лекции. Только не говори, что между вами что-то происходит! – Несмотря на эти слова, Микамэ явно не подозревал о запутанных отношениях между Ибуки и Ясуко. Более того, он даже представить себе такого не мог. Ибуки же счел себя не вправе открыть ему правду и попытался уклониться от прямого ответа:

– Ты же сам на поминках по Акио упомянул, что дал почитать мне эссе, так? Миэко послала ее узнать мое мнение. Вот она и приходила ко мне на днях.

Микамэ посерьезнел.

– Как ты думаешь, если я сделаю Ясуко предложение, она согласится выйти за меня?

– Не знаю. Это ее надо спросить. Но если я не ошибаюсь, Миэко не собирается отпускать ее от себя. И не только из эгоизма, здесь что-то еще кроется, какие-то более глубокие связи и силы не дают им расстаться. – Мысли Ибуки вернулись к тому снежному вечеру в старой гостиной дома Тогано, когда ему показалось, что в отношениях между Миэко и Ясуко сквозит что-то неприятное, какая-то звериная привязанность; и ему вдруг пришло на ум сравнение с паутиной. И вслед за тем в этой мягкой, лилейной паутине возникло прекрасное лицо Харумэ.

Не успел Ибуки шагнуть за вращающиеся двери отеля, как северный ветер тут же накинулся на него, ударил в лицо, заставил съежиться и выдавил на лице гримасу. На протяжении всего ужина в кафе-гриль на первом этаже Микамэ без умолку болтал о своем намерении сделать Ясуко предложение, но потом, когда они вышли в фойе, его внимание привлекла молодая женщина с крашеными рыжими волосами, в норковом манто, стоявшая в весьма эффектной позе – как модель или, может, танцовщица. Дамочка бросила на него откровенно призывный взгляд.

– Ты рано! – воскликнул Микамэ, принимая у нее из рук фотоаппарат. – Мы на днях были в Хаконэ, – пояснил он Ибуки, – и я забыл забрать у нее вот это.

Подгоняемый ледяным ветром, Ибуки поспешил по направлению к железнодорожной станции. Однажды он сказал Ясуко, что у Микамэ хороший вкус в отношении женщин, но эта, сегодняшняя, была слишком уж яркой. И под всем этим показным блеском чувствовалась внутренняя сухость – непрочность, как будто у нее суставы хрустят.

В тот вечер, после банкета, ему даже за руку Ясуко подержать не удалось. «В подобных обстоятельствах мужчине не дозволено выказывать свое недовольство», – с горечью подумал он. Но его волновало другое – с тех самых пор от Ясуко не было ни слуху ни духу. Если принять во внимание, что он у нее первый со дня смерти Акио, она должна была бы испытывать к нему большее притяжение. И хотя наедине, во время их нечастых свиданий, Ясуко страстно льнула к нему, стоило им расстаться, и она даже попыток не делала снова встретиться. Подобное поведение не свойственно честным вдовам высоких моральных устоев, даже наоборот – так повела бы себя многоопытная проститутка, которая годами оттачивала свое мастерство.