Они быстро пошли гуськом по коридору, который оказался настолько узким, что плечи Тор Ана касались обеих его стен. По центру тянулся одиночный керамический рельс: подсобный тоннель, решил Тор Ан. Он еще раз быстро оглянулся и увидел, что Джела идет боком и что его продвижение в этой тесноте несколько замедлилось. Шедший впереди ученый быстро свернул направо, в очередной туннель.

Прозвучал сигнал тревоги – пугающе громкий.

Тор Ан споткнулся – хорошо, что тесные стены на давали упасть. И еще хорошо, что на этот раз он не принял этот звук за сигнал о грозящей кораблю гибели. Теперь он знал, что означает этот сигнал, – и его кровь застыла.

– Ученая тэй-Нордиф! – ахнул он.

Старик оглянулся на него, но не замедлил своих шагов.

– Идемте, пилот! Это важнее одного-единственного ученого – или даже целой башни, полной ученых, которые слепы и ничего не видят, кроме собственного комфорта и мелочных дрязг. Сюда!

Он нырнул в коридор, уходящий налево, как раз в то мгновение, когда прозвучал второй сигнал. Открыв дверь, он поманил их внутрь.

– Крепче ухватитесь за поручень! Лифт грузовой. Поездка была ужасной, и Тор Ан не мог понять, как

Джела ее перенес, не имея свободной руки, чтобы держаться. Сигнал оповещения раздался в третий раз во время короткого и резкого подъема, а потом вел-Анбрек повел их по туннелю, как две капли воды похожему на тот, по которому они прошли внизу. Рельс в полу был раскатан до блеска.

– Сюда! – скомандовал ученый, проходя в очередную дверь.

Коридор за нею оказался темным, воздух затхлым, рельс запылился, давно не используемый. Разлетались насекомые, колыхалась потревоженная шагами паутина. Ученый остановился, приложил руку к участку гладкой стены, ничем не отличающемуся от стены впереди и сзади, и стал ждать. Тор Ан подошел к нему, а спустя мгновение у него за спиной остановился Джела. Но ученый продолжал стоять, прижимая ладонь к стене, и на ней внезапно возник узор из золотистых пятнышек – потом она и вовсе исчезла.

Вел-Анбрек прошел в образовавшийся проем. Тор Ан помедлил, но потом вспомнил о тэй-Нордиф, которая в этот момент рисковала жизнью, чтобы им открылся этот шанс, и шагнул за старым ученым в неизвестность.

Места быстро заполнялись. Многие ученые пришли с чашками и выпечкой в руках. Шум становился громче, раздавались удивленные восклицания: третий вызов случился почти сразу же после двух других. Иногда шум взметался сильнее: те, кто успел выпить первую чашку или две утреннего чая, вспоминали, что вызов, лишивший башню Первого председателя тэй-Палина, был всего лишь последним из многих.

Мэйлин тэй-Нордиф стояла на площадке для доказательств, склонив голову и спрятав руки в рукава мантии, и пыталась понять, не сходит ли она с ума. Она почти готова была допустить, что вино, которое накануне вечером так заботливо уговаривала ее выпить дэа-Сан, оказалось отравленным. Однако она не помнила яда, чтобы вот так действовал… Но полно! Что она знает о ядах и их действии? Она изучала межпространственную математику, совсем недавно стала полноправным членом башни Озабэй, чего очень давно положила себе добиться. Ни одна из других, меньших башен, не удовлетворила бы ее гордости: это должна быть башня Озабэй, Первая – или Странствия до конца жизни.

И вот она добилась цели, которую продиктовала ей ее гордость, опровергла работу всей жизни мастера и получила вожделенное место в единственной математической башне, о которой стоит говорить, – и только тут увидела, что ее разум оказался вовсе не тем остро отточенным инструментом, которым она всегда его считала, а довольно посредственным клинком, который стремительно раскололся о скалу жизни в башне.

Эти обрывочные мысли, одолевающие ее сейчас, в момент испытания… Ведь полиция порта не потребовала от нее, чтобы она посмотрела на некое исковерканное и избитое тело, которое она затем назвала телом своей матери? Стараясь дышать глубоко и ровно, чтобы успокоиться, она сказала себе, что не только прекрасно помнит свою мать, но та по-прежнему жива и работает в Женской ветви Дома Нордиф, которой поручено вести бухгалтерию и учет товаров купеческой ветви. Ее мать была старшим управляющим по дебиторским задолженностям, уважаемой и респектабельной женщиной из уважаемого и респектабельного Дома. Именно поддержка и ободрение матери дали ей смелость заняться наукой и пойти наперекор тетушке Тилфрат, которая желала, чтобы Мэйлин осталась и служила Дому, как то делала ее мать, и мать ее матери, и…

И конечно же, подумала она, леденея от ужаса, пока шум собирающихся зрителей начал приближаться к некоему подобию тишины, конечно же, она никогда, никогда не позволяла… чтобы кобольд…

Она судорожно вздохнула, надеясь успокоить сжимающие желудок спазмы, и прогнала эту мысль. Такие вещи были сродни кошмарным снам – и, как кошмарные сны, были всего лишь болезнью воображения. Она не безумна и не развратна. Она встретит то, что должно произойти, с уверенным разумом и уверенным клинком, и по праву преодолеет этот вызов. Ее работа изящна и чиста. Ее не уличат в ошибке.

– Тишина, ученые!

Голос Первого председателя тэй-Вел форда прозвучал совсем рядом. Она подняла голову и заставила себя открыть глаза. Напротив нее на площадке для доказательств стоял ученый, которого она сразу не признала. Она мысленно перебрала своих знакомцев по трапезной… О, конечно! Ученый вен-Орлуд, который специализируется по предпереходным пространственным координатам, так, кажется? И что такой человек может найти в ее работе, чтобы доказать или опровергнуть?

– Ученый вен-Орлуд, – объявил Первый председатель так громко, чтобы его услышали даже на задних рядах, – требует, чтобы ученый тэй-Нордиф доказала утверждение, сделанное в ее Диссертации странствий номер три, относительно того, что переменная векторизация внутри вселенского метакристалла может помешать правильному сложению полей энергии.