Меня переполняло счастье. Ведь я к этому времени остался совсем один. Артем погиб. Жена умерла. Второй брак оказался неудачным. Я не испытывал от жизни никакого удовольствия, и вел ее лишь как вынужденную необходимость, через силу, через "не могу". Твое появление вернуло в нее смысл. Я стал жить для тебя, во имя твоего будущего. И мне это доставляло радость…".

Дядь Жень, после того, как я прочел это письмо, во мне словно все рухнуло. У меня было такое ощущение, что от окружавшего меня мира остались одни обгорелые головешки.

Я убил своего родного отца! Я убил человека, давшего мне жизнь! Пусть и не своими руками. Пусть не прямо, а косвенно. Но, так или иначе, как ни крути, его все равно убил я. Ведь я мог не допустить его убийства. Но я этого не сделал.

Меня переполнила боль. Меня терзали укоры стыда и совести. Меня раздирали муки отчаяния. Как же я был близорук! Как я мог усмотреть фальшь в том, что на самом деле было правдивым и искренним? Ах, папа, папа! Почему же ты не решился мне тогда все рассказать? Почему ты думал, что я этого не пойму? Я бы все прекрасно понял. Я был бы от этого только счастлив. И у нас было бы все по-другому.

Я всячески пытался выбросить свои переживания из головы. Но прошлое меня не отпускало. Оно вцепилось в меня железной хваткой и легло на душу тяжким грузом.

По ночам во сне мне стал часто являться отец. Он не делал мне ничего плохого. Он только грустно смотрел на меня и укоризненно качал головой, словно говоря: "Как же ты мог, сынок? Как же ты мог?". И мне от этого становилось страшно.

Я каким-то нутром постоянно ощущал его незримое присутствие. Мне казалось, что он неотступно следует за мной. И это ввергало меня в ужас. Я стал всего бояться. Я боялся даже нашего дома, в котором, казалось, даже стены смотрели на меня с осуждением. Моя жизнь превратилась в ад. Я метался в поисках спасения, и, в конце концов, его нашел. Я понял, что должен отречься от всего мирского, предать себя покаянию, и начать новую жизнь, которая была бы ничем не связана с моей прошлой жизнью. Я должен начать с нуля. Как только я это осознал, ко мне тут же пришло облегчение.

Прости меня дядь Жень! Прости за все нехорошее, что я сделал в этой жизни. Надеюсь, ты меня поймешь. Ведь ты всегда меня понимал. Правда? Прости и оставь наедине с самим собой.

За свое будущее не беспокойся. В верхнем ящике письменного стола лежат документы. Дарственная на дом, а также сберегательные книжки, переоформленные на твое имя. Это все теперь твое. Восприми это как мою благодарность. Живи и будь счастлив. Женись, заведи детей. Теперь тебе для этого ничто не мешает. Пусть в твоей жизни будет только хорошее и светлое.

Прощай!

Вечно признательный тебе Радик".

Последние строки расплылись у меня перед глазами. Я отложил письмо в сторону, снял очки, вытер выступившие слезы, и принялся протирать линзы.

Бедный ребенок! И за что ему дана такая горькая судьба? Почему ему пришлось жить среди людей, которые стремились погасить его самые светлые порывы? Почему ему в столь юном возрасте довелось в самой полной мере познать людскую злобу, корысть, несправедливость и лицемерие?

Отчего ты так жесток, о Всемогущий Создатель, что наложил свое проклятие именно на этого мальчугана? Почему ты не обратил свой карающий взор на кого-нибудь другого, у кого вместо сердца — ледяная глыба, и в ком нельзя представить ничего более, кроме как разнообразных проявлений свинства? Разве мало таких людей ходит по белу свету? Но почему ты оставляешь их безнаказанными, и разишь тех, в ком есть совесть и душа, честность и благородство? А может, ты против них просто бессилен?

Радик — убийца.

Это сочетание представлялось мне невероятным. Оно никак не вязалось с личностью этого мальчика, с его характером, с его, в конце концов, возрастом. Но, увы, после его искреннего признания, оно было очевидным.

Невероятное очевидное?

Туманная дымка, с течением времени заволокшая в моей памяти события прошлого, словно растворилась, и перед моими глазами промелькнул ряд отрывочных картин.

Я увидел грустного, поникшего Радика, вернувшегося из школы домой в день моего первого дежурства.

Я увидел его сверкающие, полные жизни, глаза, когда мы с ним гуляли по парку имени Горького.

А вот он, полный ненависти, швыряет в меня пустую тарелку, от которой я едва уворачиваюсь.

Вот, как ни в чем не бывало, приходит ко мне во времянку.

Вот я заступаюсь за него у придорожного кафе.

Вот я спасаю его от Баруздина.

Вот он спасает меня…

Во имя чего мы через это прошли? До последнего момента я был преисполнен уверенности, что все то, что мы пережили, было испытанием судьбы, выдержав которое мы получили заслуженную награду. Я обрел сына, а Радик отца. А теперь получается, что все это было зазря?

Меня охватило мучительное, болезненное чувство бесцельности дальнейшей жизни.

Дарственная на дом, сберегательные книжки. Радик, Радик, да разве в этом счастье?! Неужели ты и вправду думаешь, что они способны компенсировать мне твою потерю? Да пропади они пропадом, коль за них приходится платить столь высокую цену! Никакая роскошь не стоит погубленной детской души!

Я вскочил с дивана и принялся расхаживать по дому, воя от бессильной злобы. Злобы на этот черный, меркантильный мир, погрязший в прагматизме и лицемерии. Мною овладело бешенство и безумие. Я в отчаянии кидался на стены, разбил сервант, перебил посуду.