Баруздину скрыться не удалось. Выскочив за калитку, и увидев быстро приближавшиеся желто-синие УАЗики, он предпочел вернуться обратно. Он не захотел сдаваться. Он не питал иллюзий относительно своего будущего. С отчаянием загнанного зверя он отстреливался, сколько мог. Последнюю оставшуюся в обойме пулю он всадил себе в висок, предпочтя смерть позору и всеобщей ненависти.

Приехавший вместе с оперативниками Радик выскочил из машины раньше всех. Он едва не погиб. Первый выстрел Баруздина был нацелен именно в него. Пуля просвистела над самым ухом мальчика. И если бы не молоденький сержант, бросившийся за ним, и заслонивший его собой, не известно, смог ли бы я еще увидеть своего спутника живым.

Опергруппа рассредоточилась. Но ее продвижению мешала ведущаяся из окна прицельная стрельба. Видя, что "вооруженные дяди" попрятались за деревьями, а дом тем временем все больше и больше охватывает пламя, Радик стал отчаянно вырываться из крепко вцепившихся в него рук: "Пусти меня! Там дядя Женя! Пусти!". Он бился в истерике, царапался, кусался. Оберегавшему его сержанту стоило немалых усилий удержать ребенка подле себя.

Милиция ворвалась в дом, когда у Баруздина закончились патроны.

Радик к тому времени совершенно выбился из сил. Он опустился на землю, и обреченно смотрел перед собой. Но когда он увидел, что меня, обгоревшего, окровавленного, с черным от копоти лицом, но все же живого, вытаскивают наружу, он резко встрепенулся, вывернулся из рук неосмотрительно ослабившего свою хватку "надсмотрщика", со всего размаху заехал ему ногой в пах, и рванул ко мне.

Сцена была настолько трогательной, что даже суровые, немало повидавшие на своем веку оперативники дрогнули, и не смогли сдержать слез…

Все описанные выше события, безусловно, отразились на моей дальнейшей судьбе. Моя жизнь круто изменилась. Как по своему содержанию, так и по своему смыслу.

Осень я провел в больнице. К счастью, обошлось без осложнений. Ребра срослись. Рана зажила. Ожоги зарубцевались.

Как только я более-менее очухался, я тут же стал требовать от врачей, чтобы меня готовили к выписке.

— Я совершенно здоров, — настойчиво доказывал я.

Но доктора не разделяли моего оптимизма, и решительно мотали головами.

— Дядь Жень, не спеши, — вторил им Радик. — Если тебе больше не требуется "утка", это не значит, что ты в полном порядке. Чем тебе тут не "лежится"? Смотри телевизор, читай книги, дыши свежим воздухом. Если тебе чего-то не хватает — скажи, я куплю.

— Радик, — смеясь, трепал его по холке я. — Ну, как ты не понимаешь? Мне просто хочется домой. Мне хочется вернуться в привычный уклад, в привычную обстановку. А все, что меня здесь окружает — для меня чужое.

— А я? Я для тебя, что, тоже чужой?…

Первое время, пока я не начал свободно передвигаться, мальчик не отходил от моей постели ни на шаг. Он ухаживал за мной с такой заботой, с какой, наверное, не каждый сын станет ухаживать за своим родным отцом. Он словно чувствовал свою вину за мою немощность.

— Дядь Жень, я не мог подоспеть раньше, — с горечью оправдывался он. — Пока я добрался до вокзала, пока взял вещи, пока нашел телецентр, прошла уйма времени. У меня ведь не было с собой ни копейки денег. Эти козлы у меня все отобрали. Я передвигался пешком.

— Я ни в чем тебя не виню, — успокаивал его я. — Я, напротив, тебе очень признателен.

Радик находился в больнице круглые сутки. Я даже чувствовал неловкость перед соседями по палате. Но они относились к этому с пониманием, и старались нас не смущать. Наша с ним история была всем хорошо известна. Посредством прессы она разнеслась по стране с молниеносной быстротой. Какой-то предприимчивый режиссер даже задумал снять на ее основе кинофильм, и пригласил Радика сыграть в нем главную роль. Но тот откровенно его послал.

— Я поражена, — заявила приехавшая ко мне мать. — Поражена и потрясена тем, как привязан к тебе этот ребенок. Насколько я знаю, он круглый сирота.

— Сирота.

— А ты одинок, — добавила она и выразительно посмотрела на меня.

— К чему ты клонишь? — спросил ее я.

— А к тому, что тебе есть смысл его усыновить.

Она рассказала мне, какое жуткое потрясение довелось ей испытать, когда меня на всю страну объявили убийцей Карпычева.

— Я боялась выходить на улицу. От меня все отворачивались. Со мной никто не здоровался. В окна кидали камни. На двери писали всякую похабщину. Я чуть не сошла с ума. Если бы я не чувствовала, что тебя просто оклеветали, я бы, наверное, покончила с собой.