Когда последнее занятие в феврале закончилось, я осталась, чтобы поговорить с Кейтером:

— Я работаю в «Кинетик пресс», хочу стать редактором. Вы научили меня, на что необходимо обращать внимание в рукописи.

— Ну-ка, скажите мне в двух словах на что?

— На яркость.

— Хорошо. Чем вы занимаетесь в «Кинетик» сейчас?

— Я работаю в отделе, куда приходят рукописи, папки складывают друг на друга, и растет бумажная гора.

— Она везде растет, мисс Мармелштейн. Ваша и моя задача не дать ей пустить корни.

— Я попытаюсь.

И редакторы «Кинетик», кому я передавала рукописи, из которых что-то может выйти, заметили, что с марта количество присылаемых мной романов сократилось до трех на девятьсот.

Зимой 1967 года, когда мне было двадцать три, получив много положительных отзывов о своей работе, я начала подозревать, что в скором времени меня ожидает повышение. Однажды утром я взяла стандартную папку с хорошо оформленной рукописью. Не закончив третьей страницы, я крикнула Жанис, нашему курьеру:

— Вот достойная работа.

Я передала ей листки рукописи, которые только что прочла, и мы начали обсуждать прочитанное. Жанис окончила два курса колледжа и знала, какой должна быть хорошая книга.

— Этот знает свое дело, — сказала Жанис. — Кто он?

— Лукас Йодер — Росток, Пенсильвания, — прочла я на обложке.

Когда Жанис ушла, я продолжила чтение и в этот вечер, перед тем как пойти домой, позвонила в курьерский отдел:

— Передайте, чтобы Жанис зашла на пятый этаж к секретарю.

И, когда она появилась, испуганная, что допустила какую-нибудь ошибку, я сказала:

— Меня ругали за то, что посылала им слишком много рукописей. Не прочтешь ли ты эти три главы и не скажешь ли мне завтра утром свое мнение?

Обрадовавшись такому серьезному поручению, Жанис взяла три главы себе домой. На следующее утро она уже ждала меня у моего стола:

— В этих трех главах он так изумительно описал Грензлер, что я как наяву слышала, как разговаривают немцы, и видела их амбары.

— Я то же самое почувствовала вчера вечером. Ты очень помогла мне. Приходи через час. Я хочу, чтобы ты отнесла эту рукопись какому-нибудь понимающему редактору.

Когда Жанис ушла, я села за машинку, чтобы напечатать отчет о рукописи, положившей начало «Грензлерскому октету»:

Когда через три дня Жанис вернула рукопись, к ней была приложена записка: «Сожалею, но это не для меня».

Неудовлетворенная подобной отговоркой, я велела Жанис:

— Жди меня здесь.

И я написала подобное послание другому редактору, Джулии.

После того как мою рукопись (а я уже называла ее моей) вернули мне в третий раз, я уже собралась передать ее четвертому редактору, когда мне позвонила мисс Уилмердинг:

— Мисс Мармелштейн! Не могли бы вы срочно зайти ко мне? — И я оставила мое четвертое послание незаконченным.

Когда я пришла в кабинет мисс Уилмердинг, то увидела, что меня ожидает не только она, но еще одна из старших редакторов, мисс Денхем. Мисс Уилмердинг сразу перешла к делу:

— Мисс Денхем говорит, что вы с большим упрямством предлагаете для чтения одну из рукописей всем редакторам подряд, несмотря на то что ее уже несколько раз отклонили.

— Я убеждена, что это первоклассная рукопись. В ней есть все, что должно быть в романе.

— И что же там должно быть? — спросили обе женщины.

И я с энтузиазмом пересказала им все, что узнала из лекций Эвана Кейтера. Когда я, покраснев от смущения, закончила, мисс Денхем сказала:

— Я согласна с вами. Мисс Роджерс, которой вы последний раз послали рукопись, рассказала мне о вашей настойчивости, и я сама решила взглянуть на эту работу. Вы правы. Она на самом деле многообещающая. Конечно, ей требуется доработка, но мы здесь именно для этого и находимся.

Повернувшись к мисс Уилмердинг, она произнесла:

— Скажите ей, Полин.