— Да, это так. Ответишь на звонки? Мне надо поспать.

Проснувшись, я не мог понять, где я. На мгновение мне показалось, что на дворе утро и я проспал. Вскочив с постели, я помчался в ванную, но, взглянув в окно, понял, который сейчас час.

Надев рабочую одежду, я направился не в кабинет, а в мастерскую, примыкавшую к дому, которую я выстроил себе на гонорары от «Нечистой силы». Там стояла деревянная скамья, к спинке которой были прикреплены металлические крючки для различных инструментов. Черной краской я аккуратно нарисовал контуры каждого инструмента под соответствующим крючком, чтобы, закончив работу, легко убедиться, что все разложено по своим местам. То, что мой дом удобен, было и моей заслугой, так как я неплохо держал в руках не только авторучку.

Но в данный момент меня интересовали три магических знака с амбара Фенштермахеров, внимательно осмотрев которые я убедился, что каждый составит превосходное зрелище. На всех трех сохранилась краска, так что они предстали перед моими глазами точь-в-точь такими, какими они были в стародавние годы. Каждый из них имел различное предназначение, оберегал от разных бед.

Работа, которую я делал, разбита на три этапа. Первый — укрепить старое дерево, заполняя трещины специальным клеем, цвета я старался сохранить первоначальные, пусть и поблекшие от воздействия внешней среды, но мне не хотелось скрывать возраст знаков. Правда, в некоторых местах все-таки пришлось чуть-чуть обновить краску, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Когда этот этап был завершен, мне предстояла другая, требующая серьезных художественных навыков, работа. Дерево, из которого была сделана основа, напоминало светлый дуб. Я приклеивал мои знаки, оставляя по краям поля. Затем брал самые яркие краски, которым всегда отдают предпочтение немцы Пенсильвании, — алый, ярко-синий, изумрудно-зеленый, ослепительно-желтый — и разрисовывал каемку, чередуя буквы и геометрические фигуры. Подобные узоры использовались в старину для оформления семейных документов. Этим искусством занимались бродячие художники в XVIII веке и довели его до очень высокого уровня. И я верил, что в своих работах возрождаю искусство своего народа.

Особенно хорошо выходили у меня большие готические буквы, которые я украшал символами живой природы — тюльпанами, птичками и геометрическим орнаментом. Под каждым из рисунков я на старонемецком выписывал название цветка или животного. Для этого я использовал трафареты, которые вырезал много лет назад.

С начала текущего, 1991 года я завершил работу с двадцатью одним знаком, и, когда я сделаю еще три, что заполучил у Фенштермахеров, окажется, что из моих рук их вышло ровным счетом две дюжины. Я никогда не оставлял их у себя, но постоянно обещал Эмме, что следующий уж точно будет специально для нее. Я дарил их друзьям, несколько продал ростокской почте, четыре самых лучших передал местным музеям, в том числе и Дойлстаунскому замку, где образцы германского искусства были представлены в изобилии. Моей работой заинтересовались еще два музея — не из местных. Но у меня было недостаточно знаков, чтобы снабжать еще и их. Я отказывался продавать мои работы, чтобы не отбирать хлеб у профессиональных художников. Я зарабатывал себе на хлеб писательским трудом. Поэтому если я и получал деньги за мои художества, как в случае с почтой, то весь доход отдавал Дрезденской библиотеке для приобретения книг по истории меннонитов и амишей.

Около пяти часов я покидал мастерскую, поднимался в кабинет и примерно полтора часа работал над рукописью. Заканчивал около семи, чтобы составить Эмме компанию за ужином. Снова слушал новости, потом шел прогуляться с собакой и около десяти был уже в постели.

Мне нравился мой образ жизни, образ жизни человека, который пишет книги и пытается сохранить традиции искусства своего народа. Я часто говорил Эмме:

— Когда в полдень спускаюсь из своего кабинета, я думаю: «Писать книги — это лучшее занятие в мире». Но когда я заканчиваю работу в мастерской, то меня посещают мысли, что именно эта работа приносит мне самое большое удовлетворение.

— Я часто чувствую то же самое, когда какой-нибудь пирог мне особо удается.

— Ну ты и сравнила!

Она немного обиделась:

— Хороший пирог не менее важен, чем твой знак.

И я извинялся:

— Эмма, я не это имел в виду. Я сравнивал два различных занятия: писание и рисование. А ты говорила о другом.

— Пойдем-ка лучше спать.

Глубоко погруженный в работу над своей рукописью и ежедневно беседуя по телефону с моими «ангелами», я неожиданно получил о себе известие извне. С утренней почтой в руках Эмма ворвалась в мой кабинет:

— Эй, мистер Знаменитость! Здесь о тебе статья с фотографией! — И она положила передо мной журнал, открытый на соответствующей странице. Там была моя цветная фотография.

Статья была не обо мне. В ней говорилось о радикальных изменениях в нью-йоркском книгоиздательстве, а написала ее молодая журналистка, на основе разных сплетен и слухов. Она взяла интервью и у миссис Мармелл, и у мисс Крейн, которые охарактеризовали меня как солидного маститого писателя. Услышав это, журналистка решила, что я подходящая фигура для ее статьи. Таким образом мне была предоставлена возможность узнать, что думают обо мне мои коллеги. И, конечно же, меня о готовящейся статье никто не предупредил.

Миссис Мармелл говорила обо мне следующее:

«Порой этот маленький немец напоминает мне айсберг. Создается впечатление, что ему все равно, что будет с его книгой после публикации. Но интерес его сразу просыпается, как только дело касается того, как книга будет выглядеть. Он хочет видеть обложку, оформление, узнать размеры и тип бумаги. Но, даже если он разочарован, он никогда не устраивает скандалов. Самое большее, что он может сказать, это: „А вам-то самой это нравится?“»

Я вспомнила о Йодере на прошлой неделе, когда один из наших авторов, работающий с другим редактором, назовем его Ренфорд, ворвался сюда с ругательствами. Я прервала этот поток, предупредив, что, если он не согласен с нашими требованиями, мы передадим его в «Саймон энд Шустер». И он заткнулся. Тут на меня напал хохот, ведь этот бык был ростом метр девяносто, а мой маленький немец (его рост — метр шестьдесят пять) никогда не повышает голоса. А ведь результаты продаж таковы: последней книги Ренфорда было продано сто восемьдесят экземпляров, а последнего романа Лукаса — около миллиона. И мне хотелось сказать этому крикуну, что он не заслужил даже права вот так вкатываться ко мне в кабинет.

Но я промолчала. И знаете почему? Йодер стареет, и никто не знает, кто будет нашим следующим лидером. Может статься, и этот верзила. В нашем деле предсказание — дело неблагодарное.

Я думаю, Йодер лукавит, делает вид, что ему все безразлично. Когда на прошлой неделе за ленчем я сказала ему, что, возможно, японо-израильская кинокомпания захочет снять фильм по его роману «Изгнанный», его глаза загорелись. Я была так счастлива, увидев, как он наконец дал волю своим эмоциям, что заорала во все горло. В ресторане даже все на нас обернулись. Но его это вовсе не смутило, он спокойно поднял свой бокал в ответ на тост, который нам предложили. И радостно улыбался в течение всей трапезы.