Шрифт:
Аглая острожно приблизилась к нему и положила руку на плечо.
— Уйди, — резко оборвал Серцет.
Алгая отняла руку и присела за ним спиною к спине. Все присутствующие тихо наблюдали, я даже дышать старалась, как можно тише.
Сначала они касались друг друга едва-едва. Серцет был до того силен и расстроен, что безысходность его исходила от него серыми, липкими волнами.
Аглая была спокойна, волны Серцета обходили ее стороной, хотя всех нас опутали давно. Вокруг нее образовалось какое-то поле, пространство, оазис спокойствия, который расширялся медленно, но верно, разгоняя волны серого отчаяния. Она не испытывала жалости, это выглядело бы как-то по-другому.
Очень странно и жутко было видеть эти эмоции, но так как роман был разрушен пограничье Серцет мог заполнить только своим чувством безысходности.
Через некоторое время я заметила, что Серцет оперся на Аглаю, а она спокойно предоставила ему такую возможность. Он держал спину прямее, а ее поле серьезно расширилось и будто бы даже стало светиться.
Спустя несколько минут, они уже касались головами. Слезы Серцета стекали по щекам скорее по инерции, он уже был в ее поле. На губах Аглаи светилась простая маленькая улыбочка, она наблюдала, как светится ее поле. Теперь он действительно светилось и переливалось: холодным розовым и бирюзовым, как мыльный пузырь.
Вдруг я заметила, что вокруг стало темно, и свет исходил именно от поля Аглаи.
Доктор оставил меня, перестал на меня опираться, и отошел к Пенелопе. Я краем глаза заметила, как они стояли обнявшись и улыбались.
— Смотрите, смотрите, — прошелестело по пограничью. Я оглянулась, кроме нас было еще очень много разных людей, даже не людей, а воспомнинаний о людях. Я заметила Пенелопа была какой-то не цветной по сравнению с другими. Все они жадно смотрели на то, что происходило. Пока я оглядывалась по сторонам у Серцета и Аглаи выросли крылья, Они были все так же спиной к спине друг с другом. Лицо Серцта было радостным, он держал Аглаю за руки и улыбался. Крылья были, как у бабочки, нельзя было точно сказать чьи это были крылья ее или его. Огромные, желтые с синим и фиолетовым ободками, с коричневыми пятнами и мелкими красными капельками-горошками.
Они стали подниматься вверх. Строение крыльев предполагало движение только вверх или только вниз.
— Красота, — Виктор подошел ко мне сзади и обнял. Я поежилась в его тепле и улыбнулась.
— Ты где был? Такое зрелище пропустил.
— Надо было спрятать на всякий случай этого Ка.
— Кого?
— Ка. Давай попозже, не отвлекайся.
Серцет и Аглая медленно поднимались вверх.
— Иди, тебе пора, — тихо говорила Пенелопа, отстороняясь от ван Чеха.
Я наблюдала за кружащейся парой, но слушала, что говорят рядом. До ломоты в костях было любопытно.
— Не хочется уходить, — лениво проговорил ван Чех, понимая, что уйти придется в любом случае.
— Вот и иди.
— Долгие проводы лишние слезы. А я сегодня что-то чувствителен.
— Сам знаешь, я не люблю долго прощаться, тем более, что благодаря этому безумцу, я отчасти всегда буду с тобой. По крайней мере раны я залатаю.
— Буду благодарен.
— Октео.
— Ну, а что такого?
— Не приятно же обоим.
— Мне приятно, не знаю как тебе.
— Так! Все! Хватит, — смеясь, говорила Пенелопа, — Надо было пока я жива была, тогда было бы еще лучше.
— Ну, прости.
— Да, оба хороши, не извиняйся. Ты лучше рисмотрись к той девочке, что двоится.
— Она меня любит.
— Она хорошая, присмотрись, Октео. Послушай старушку Пенелопу. Никто не заставляет выкидывать меня из твоего сердца, если ты сам того не захочешь.
— Присмотрюсь, — лениво ответил ван Чех.
— Давай. Иди.
Я покосилась. Пенелопа целовала ван Чеха в макушку и одновременно выталкивала куда-то.
Виктор дернул меня за рукав. Мы тоже тихо пошли назад, в конце концов, оказались в ординаторской. Ван Чех уже сидел в своем кресле и улыбался подобно коту, объевшемуся свежей сметаной.
Глава 20
Выглядел ван Чех устало и бледно, даже как-то болезненно. Но вместе с тем явно было видно, что он доволен, а пуще всего этого рад видеть нас с Виктором.
— То, что сегодня свершилось надо отпраздновать, но, я боюсь, что мне теперь нельзя пить какое-то время. Хотя чертовски хочется напиться.
— Так, что же все-таки произошло? — спросила я.
— Не тараторь, Бри, сядь, — поморщился ван Чех, кося хитрым глазом, — Дай отдохнуть. У меня перед глазами все еще стоят Аглая и Серцет, теперь им, правда, не помочь, но болезнь из взаимна, а что модет быть прекраснее взаимности?
Ван Чех замолчал и мечтательно улыбнулся. Я легла на плечо Виктора и быстро пригрелась. Он перебирал мои волосы, я почти уснула.
— Спишь? — доктор смотрел на меня через стол хитро.
— Уже нет. Ваши дурацкие вопросы мне мешают, — через чур резко отозвалась я.
— А у меня есть сказочка для непослушных девочек, — лукаво улыбнулся доктор, — Но не хочешь слушать, тогда проводи старого больного доктора до его больничной палаты.
— Но вы не сможете залезть в окно…
— А зачем мне окно? Я про бывшую палату Пенелопы, я уж там заночую.