С ним такое случалось в прежней жизни, в смысле, в той же самой, конечно, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, но — до провала в прореху. Иначе — в Российской Федерации двадцать первого века по Рождеству Христову. А что случалось? Ну вот, к примеру, просыпается он с осознанным, но непонятным желанием съездить в подмосковный посёлок Голицыно, куда перебрались скоротать свой век родители — тогда ещё живые и сравнительно здоровые. Прыгает в пока не угнанный автомобиль, едет, добирается до дачи и понимает: как же он вовремя! У матери прихватило сердце, до «скорой» не докричаться — мобильники в Россию ещё не пришли, — врачей по соседству нет, и личных машин нет: посёлок небогатый. Перехватывает отца, спешащего к шоссе за «леваком», грузят маму в «жигулёнок», везут в Апрелевку, в больницу — успевают, слава богу! Мама потом спрашивала:

— Как ты догадался, сынок?

Отвечал:

— Селезёнка ёкнула, я и рванул.

И это — чистая правда.

Впрочем, однажды селезёнка промолчала, и мама умерла. Ночью. Во сне…

Но подобных описанному случаев — большего или меньшего калибра! — хватало в его жизни, и сегодня, целенаправленно руля в город Панкарбо, он не без любопытства думал: что его ждёт на сей раз? Событие? Человек?.. Не жажда же этнографических знаний его туда потащила, в самом деле…

А дорога через полчаса (две четверти времени, если по вефильской терминологии…) начала спускаться вниз, втекла в зелёную долину, лежащую на огромном — глазом не охватить! — покатом склоне, поросшем аккуратными рядами посаженным виноградом. Чернов въяве отметил уже известный ему от Кармеля яркий результат дружественной политики жителей Вефиля и Панкарбо, прикинул про себя: а не так ли на самом деле и родилось знаменитое испанское вино? Не было ли и в реальном времени истории Земли перемещения какого-нибудь иудейского либо галилейского городка на территорию нынешней Испании? А что? Фантастика так уж фантастика…

И вот показались тоже белые стены Панкарбо, который издалека выглядел куда большим, чем братский Вефиль, раз эдак в пять или шесть большим, настоящей белой крепостью выглядел, построенной и для мирной жизни, и для отражения, коли придёт срок, врагов. Ускоряясь, Чернов подумал, что Вефилю за минувшие три столетия явно повезло: никто на него не нападал, не понадобились городку мощные укрепления — высоченные стены, ров с водой по периметру, мосты на цепях. Да и не помнил что-то Чернов, чтобы в Иудее времён Христа и позже (уж про «раньше» и речи нет…) применялись подобные европейским защитные приспособления. Разве что стены. Стены были — ого-го! Вон, римская армия под водительством Тита Флавия, взявшая считавшийся неприступным Иерусалим в семидесятом году по Рождеству Христову, маялась у этих могучих стен без малого полгода. Но техническая составляющая римлян оказалась выше иерусалимских стен, и римляне всё же взяли город и сровняли его с землёй. А у Вефиля стены — коза, поднатужившись, перепрыгнет. Но стоит Вефиль нетронутый, живёт спокойно и ждёт Бегуна. Значит, и впрямь Сущий миловал. Особенно раз в итоге Бегуна сюда прислал…

Чернов вбежал в Панкарбо безо всяких осложнений со стороны городской стражи. Она имела своё законное место перед воротами и за ними: крепкие мужики в лёгких кожаных латах на груди, на плечах, даже без шлемов — длинные чёрные волосы либо распущены, либо собраны в косички, в кои вплетены разноцветные тонкие нитки. Для красоты, видимо. Оружие — по виду алебарды, но с короткими, как у топоров, рукоятками. Под латами — красные рубахи с широкими рукавами и чёрные панталоны до колен. Обувь, естественно, кожаная — сандалии, удобная типовая обувка для тёплых краёв.

Зная испанский в совершенстве и баскский — худо-бедно, Чернов понятия не имел о том, как выглядели жители Пиренейского полуострова, скажем, две тысячи лет назад. Назад — от московского периода Бегуна-Чернова. Он вообще историей человечества интересовался фрагментарно, по мере надобности или случайно. До Пиренеев руки не дошли. А в Европе в эти века хозяйничали всякие там варвары (по мнению цивилизованных римлян и эллинов) — франки, галлы и прочие Эрики Рыжие со Старшей Эддой под мышкой. Такие вот исторические знания наличествовали у великого лингвиста, простим его, как он сам себя прощает. Тем более что история этого пространства-времени (ПВ) могла радикально отличаться от истории черновского ПВ. Там — франки, а здесь вовсе какие-нибудь фиганки… Хотя название определено: бастарос…

Местные фиганки-бастарос безо всякого интереса наблюдали за Бегуном, который к тому же резко сбавил темп, вбежав в городские ворота, перешёл на обычный шаг. Они, видать, привыкли к регулярным явлениям в Панкарбо гостей из ближнего Вефиля. Возможно, у их далёких предков и отвисли челюсти, когда они узнали о внезапном возникновении по соседству целого поселения, причём — абсолютно чужого по нравам и языку. Но пришельцы (или явленцы) не нападали, не посягали на собственность коренных жителей, напротив — изо всех сил тянули к оным руку дружбы с зажатой в ней виноградной лозой. Поэтому удивление, справедливо считал Чернов, быстро прошло, лозу из руки приняли и воткнули в плодородную землю, по осени чокнулись молодым вином и зажили с миром.

Городок оказался людным, шумным, ярким и симпатичным. Хотя и весьма духовитым, чтоб не сказать вонючим. Красно-бело-чёрные цвета одежд, вызывающе привлекательная смуглость кожи женской части горожан, шустрость и босоногость детишек, крикливость торговцев всём-чем-ни-попадя, от чистой воды до всяких овощей-фруктов. Это — о яркости и людности. Теперь о вонючести. Мерзко благоухала, как мгновенно сообразил Чернов, местная канализация или, точнее, стоки, куда жители выливали, извините, дерьмо. В Вефиле такого безобразия Чернов не почувствовал. То ли народ там жил аккуратный и чистый, то ли смекалка и трудолюбие, вынесенные из прежнего их миропребывания, позволили придумать что-то, чтоб легко дышалось. Надо только захотеть, это — факт…

По традиции, рождённой давеча в том же Вефиле, Чернов пошёл искать центр городка, поплутал по узким улочкам, где дома (а здесь были не домики, а дома, даже трёхэтажные часто попадались) теснились друг к другу, не оставляя места для всяких там палисадничков, вообще для растительности места не оставляя. Не было её в городской черте — растительности, осталась за стенами, где, вероятнее всего, и наливались спелостью продаваемые уличными торговцами фрукты-овощи. Как и виноград, увиденный на бегу.