— Спасибо. До завтра.

***

Потемкин, — едва только через порог, — Шатунов, без приветствия:

— Это тебе. Возьми трубку! — звонил телефон. — Бери трубку, сказал!

Сомневаясь, Потемкин взял трубку.

— Але!

— А-а, как-то не ожидала…

— Чего?

— Что это ты возьмешь трубку. Владимир Валентинович мне говорил, что ты там, очень редко, на час…

— Значит, час наступил!

— Наверное… Знаю, служебная связь, я недолго. Скажи Шатунову, наверное, он же не очень доволен?

— Похоже.

— Скажи, что больше он меня не услышит! И ты… Я только это хотела сказать. Меня уже больше не будет. Завтра сентябрь. Судьба, я тебе говорила, ты должен помнить, что тут от меня ничего не зависит. Все честно… Нас кто-нибудь слышит?

— Меня — да.

— Извини. Но, пожалуйста, перезвони, если можешь, с другого…

— Да, давай, через пять минут.

— Спасибо.

— Люда, теперь я звоню с другого.

— Спасибо. Я там не успела, спонтанно все как-то. Не успевала сказать, что тебе благодарна, очень!

— Люда, взаимно, — как можно теплее, сказал Потемкин.

— Правда?

— Конечно. Людмила, правда.

— А сможешь приехать?

Потемкин молчал.

— У меня, правда, месячные. Но, ничего. У меня ведь есть, кроме этого, губы, руки. Ты будешь доволен. Сможешь? Потом, есть «Большая дорога любви», я тоже хотела б ее пройти. Чего ты молчишь? Я почему тебе так, не скрывая, «про это»? Это значит, что можешь не волноваться. Ты не залетел! Во мне нет твоего ребенка. Это значит, что ты свободен. Ты слышишь, у нас еще есть один день. Последний. Я могу его не пережить, кажется, так… Понимаешь? Потемкин?

— Люда, Люд… Я сейчас ничего не могу сказать, понимаешь?... Люд…

— А скажешь, потом… Еще можно!

— Да…

Вернувшись, Потемкин сказал Шатунову:

— Она попросила меня передать, что больше звонить никогда не будет!

— Чего это?

— Ну, человек попросил. И я Вам передал.

— Ты чего натворил?

— Я? Да нет, ничего.

— М-мм… — вздохнул Шатунов. Не похоже, что он поверил. — А сыну семь лет? — уточнил он.

— Да, семь.

— Послезавтра в школу.

— Я помню.

— Про это не забывай.

***

Понимала ли? Да, скорее всего, понимала она, что как минимум, двое мужчин, таких разных, полярно не схожих, думают в этот вечер о ней…

«Уже забывает?» — не знала она? Не смолкали гудки телефонной трубки, — первой, с его стороны, перемкнувшей рычаг отбоя. «Люд, я сейчас не могу…». «Но ты скажешь, потом?» «Да…». Была тишина, а они не смолкали: протяжные, как паровозные, издалека, — гудки телефонной трубки. Совсем не такие, как те, что звучат при наборе. В тех есть спокойствие, есть даже таинства легкий налет. А эти, — короткие, схожи, скорее, с гудками тревоги, с тревожным набатом.

«Позвонить? — думал Сева, — Чего бы и нет? За мной — полное право! Напомнить, спросить, как дела? Или, может, пока что, не надо?» Вопросов куда было больше, чем здравых ответов.

«Ну, столько вытерпеть, а? Причем — как! Да, господь уже прав не имеет быть несправедливым!».

«А, — неизбежно задумался Сева, — вот любопытно, а как дожидалась она? Мало ли? Квартира! Сама — хозяйка, всегда одна...».

«За нее — думал Сева, — в общем-то, глупо, — не стоит переживать!...». Он же знал: Люда — скромная девушка, график-художник… Не то на уме! У нее — это точно, не то! Но, — свобода, квартира — мужчин слишком много, из тех, кто не прочь! Вот уж точно, хватает вокруг ее — гадости этой. А Люда, — она ведь красива…

«Что ж, моя — уж пусть будет красивой! Квартира? Ее надо будет, с моей, не помедлив, объединять! Соблазн будет лишний Людмиле, и мне — лишний повод для беспокойства…».

«Но в целом!... Мадам не испорчена, гонг пробивает — вперед! Сентябрь на пороге. А раз соглашалась, значит хотела. Да не решалась. Девушки ведь нерешительны, так? Так, — и должно быть так!».

Потемкин не мог быть сегодня наедине со своими мыслями. Время службы к этому располагает мало. Но, в той степени, в которой любая работа не запретит оставаться собой, он грустил. А завтра его ждал очень трудный день. Сурово сошлось все сегодня в судьбе!

«Ты наследил там, и провалил оба адреса. Это понятно?» Что ж, было, — он мог просто жить, как живут другие. Быть счастливым, иметь приключения, делать ошибки. На них ведь никто не отнимет права, они неизбежны. Не было б только в них горя, зла и поломанных судеб Так живут все, и так будет.

Но, не может так быть всегда! «Тридцать первого, до двадцати трех, — еще можно… Все ясно?» Ясно! Потемкину завтра назначен последний срок. Нет, никто, в том числе Евдокимов, чужой судьбы диктовать не станут. Судьба будет только такой, какой человек ее сможет делать сам. Но иногда и последний свой срок, человек назначает сам — его собственный выбор! На что же пенять Потемкину? Собственный выбор…