Сергей Иванович Павлов
АМАЗОНИЯ, ЯРДАНГ ВОСТОЧНЫЙ
Самое приятное время поселковых суток - утро. Когда спортивная разминка веселит твое гибкое и легкое здесь, как у ребенка, тело. Когда колючие струи душа смывают остатки смутной тревоги, навеянной за ночь какими-то неосознанными сновидениями. Когда спокойно завтракаешь, наблюдая сквозь прозрачную стену кафе эволюцию слитка солнечного золота на громоздкой вершине Олимпа. Лавина света постепенно сползает на спины хребтов высокогорной Фарсиды...
Не успел я поднести кофейную чашку к губам - в нарукавном кармане зашелся писком инфразонник и голос пилота предупредил:
– Вадиму Ерофееву - Артур Кубакин. Первый ангар, старт в семь ноль-ноль, борт номер триста тринадцать.
Взглянув на часы, я, обжигаясь, сделал глоток (кофе был превосходный) и помчался в экипировочную первого ангара. Кубакину удалось приучить здешних спецов и ученых ценить его веское слово. Если Кубакин сказал: "Старт в семь ноль-ноль", то пассажир обязан был знать, что в семь ноль-ноль-одна Кубакин запросто мог улететь в столицу без пассажира. Все наши пилоты стремились Кубакину подражать, и мы, которые не пилоты, слишком часто оказывались в зависимости от их предполетного настроения.
Парни из команды шлюзового обеспечения сноровисто втиснули меня в эластично-тугие доспехи высотного костюма - ни вздохнуть, ни охнуть, с отвратительным скрипом застегнули входной шов термостабилизирующего спецкомбинезона ("эскомба" - на местном жаргоне) и рывком затянули металлизированные ремни.
– Диспетчерская - Ерофееву!
– рявкнул под потолком зонник внутрипоселковой связи.
– Ерофеев, срочно зайдите к главному диспетчеру.
Я уклонился от готового опуститься на мою голову термошлема, сказал в потолок:
– Ерофеев - Можаровскому! Адам, я уже в застегнутом эскомбе, а через три минуты выход в шлюз.
– Чья машина?
– Аэр Кубакина.
– Кубакин подождет. Беги сюда, дело срочное.
– Да что же это, - произнес я в полном недоумении, - раздеваться мне, что ли!..
– Не надо, - сказал Можаровский.
– Беги так, чего особенного!
Я разозлился:
– Беги сам, если нужно. Чего особенного!
Мое недовольство Адам игнорировал. Прежде чем диспетчерская вырубила связь, я услышал, как он сказал там кому-то: "Идет Ерофеев, идет".
Чертыхнувшись, я велел содрать с себя эскомб и поспешил наверх в высотном костюме.
Коридор, эскалатор с поворотом налево. Лифт, коридор, второй эскалатор с поворотом направо. Эскалатор без поворота и верхнее фойе с живописным "земным уголком". В "уголке" - клейкая зелень березы, вольера, в которой орали от тесноты у кормушек желтые попугайчики, эффектно подсвеченный круглый аквариум, в котором недавно сдохла последняя рыба. Я остановился перевести дыхание. На дне аквариума бурлил султан воздушных пузырьков аэрации.
Верхний куб нашего гермопоселкового здания-пирамиды - царство диспетчеров и связистов. Мимоходом я заглянул в безлюдный кабинет Можаровского и, никуда уже не заглядывая, направился прямо в диспетчерский зал. Меня угнетало предчувствие: что-то случилось на буровой и долгожданный мой отдых в столице опять пропадет.
С этим предчувствием я вошел в зал. У западной секции обширного пульта диспетчерского терминала стояло человек восемь. Можаровский сидел - рыжая его голова пылала пожаром на фоне светящегося экрана сектора Амазонии. Когда я вошел, он зачем-то выключил экран, и все уставились на меня.
– В чем дело?
– спросил я.
– Да вот, понимаешь...
– проговорил Адам, освобождая кресло.
Я оглядел траурные физиономии расступившихся передо мной операторов, приблизился к пульту вплотную. На панели сектора Амазонии бесполезно мигали светосигналы автоматического вызова на связь. Буровая не отвечала. Едва я вытянул руку с намерением включить экран, операторы, словно опомнившись, отошли и рассредоточились по своим рабочим местам. Это меня испугало. Вдруг вспомнился сегодняшний сон. Во сне я переходил покрытое мокрым снегом русло горнотаежной речушки, и где-то выше по руслу с треском и грохотом лопнул ледяной затор. Уйти из-под вала высоко подпруженной талой воды у меня практически не было никаких шансов... Черт с ним, с отдыхом, лишь бы скважину не запороли.
– Почему молчит буровая?
– спросил я.
Вопрос был нелеп. Можаровский, естественно, не ответил.
– Ты сядь, Вадим, сядь, - мягко посоветовал он, и эта мягкость испугала меня еще больше.
Я путался в светящемся разноцветье кнопок и клавишей - никак не удавалось "выловить" позицию с нужной картинкой, на экране мелькали обрывки цветных синусоид. Главный диспетчер смотрел на мои неумелые руки и, похоже, думал о чем-то своем. Наконец посоветовал:
– Набирай команды последовательно.